Дикуль написать письмо

Дикуль написать письмо

В канун Нового Года, 30 декабря, Валентин Иванович ДИКУЛЬ установил два мировых рекорда в пауэрлифтинге (силовом троеборье). – Эту сенсацию сообщил “Новому Геркулесу” Сергей Рубан, сославшись на президента лиги силовых шоу-программ “Интерстронг” Олега Горюнова.

Что же произошло? Валентин Иванович выполнил классические упражнения пауэрлифтинга. Эти упражнения – присед, жим лежа и становая тяга – всегда присутствовали в тренировочных программах Дикуля в качестве вспомогательных. “Мировые рекордики”, как выражается сам Валентин Иванович, он установил у себя дома, однако все происходящее строго фиксировалось, и проверялось представителями лиги “Интерстронг”. Дальше пойдут цифры, и постарайтесь сразу осознать ЧТО это за цифры, какие чудовищные веса стоят за ними.

Собственный вес Дикуля на момент установления рекордов – 117 кг

Приседания – 450 кг.

Жим лежа – 250 кг.

Становая тяга – 460 кг.

Дикуль “снял” сразу два мировых рекорда в пауэрлифтинге – в становой тяге и по сумме. В тяге он превысил предыдущий рекорд, принадлежащий шведу Ларсу Нарену (406 кг) сразу на 54 килограмма! А мировой рекорд по сумме движений до Дикуля — 1100 кг — был установлен знаменитым Биллом Казмайером из США и продержался долгих 18 лет! И тут Валентин Иванович не просто перекрыл достижение американца, а совершил колоссальный прорыв – сразу на 60 килограммов. Абсолютно невероятным при этом выглядит тот факт, что Дикулю сейчас 61 год. Есть все основания полагать, что фантастические результаты Дикуля продержатся непокоренными очень долгий срок, если только их не побьет… сам Валентин Иванович.

Нам так же стало известно, что Валентин Дикуль готов продемонстрировать жим штанги из-за головы с весом 260 кг, а так же готовит повторение своих рекордов перед публикой в Цирке. Ориентировочная дата – февраль 2000 года.

“Новый Геркулес” поздравляет Дикуля с эпической победой. Мы гордимся и счастливы Вами, Валентин Иванович! Спасибо Вам ото всех российских атлетов!

Комментарий Егора Голубева

Валентин Дикуль и Егор Голубев
(фото старое , сейчас я несколько больше :-))

Всем этим событиям предшествовала такая история:
Один мой знакомый, тренирующийся в зале в районе метро Красносельская, рассказал о драме, приключившейся в их зале. Зал навестил Валентин Дикуль, оказавшийся старым другом тренера и живущий неподалеку от зала. Любопытство уступило место большой печали, когда Валентин Иванович, побеседовав с тренером, в буквальном смысле взял подмышки 4 двадцатипятикилограммовых (4*25=100 кг. ) и унес их. Горю не было предела. Дело в том, что в зале много силовиков, а блинов и так не было в чрезмерном количестве. Хотя и 20, и 25, и 50 килограммовые блины были. Есть даже хорошая силовая рама для приседаний (чего по крайне мере год назад не было даже в МускулСпорте) Так что потеря сразу 4 четвертаков вызвала траур.
Помнится, мы тогда еще гадали — зачем это Валентину Ивановичу диски? вроде бы и центр его оборудован неплохо. И вот объяснение появилось, и весьма приятное. Надо будет узнать — не вернул ли Дикуль диски еще? Если нет — значит можно от него ожидать новых рекордов в ближайшее время.

Валентин Иванович Дикуль

Российский тяжелоатлет, руководитель медико-реабилитационного центра заболеваний опорно-двигательного аппарата.

Родился в Каунасе недоношенным, весом чуть больше килограмма. Его отца застрелили бандиты, а мать умерла, когда Валентин ещё ходил в детский сад. С семи лет жил в детских домах: сначала в Вильнюсе, затем — в Каунасе. В девять лет увлекся цирком, помогал ставить цирковой шатер, чистить манеж, присматривать за животными, подметать, мыть.

В четырнадцать лет подрабатывал ремонтом мотоциклов. Занимался гимнастикой, борьбой, поднятием тяжестей, эквилибром, акробатикой, жонглированием, придумывал трюки и фокусы. Записался в цирковой кружок в каунасском клубе.

В 1962 году Валентину шел пятнадцатый год, когда он начал исполнять свой первый номер воздушной гимнастики в Дворце спорта на высоте 13 метров. Неожиданно лопнула стальная перекладина, к которой крепилась страховка. Валентин Дикуль упал. Неделю находился в реанимации городской клинической больницы, затем в больничной палате нейрохирургического отделения. Диагноз врачей: «Компрессионный перелом позвоночника в поясничном отделе и черепно-мозговая травма», множество локальных переломов. Его ноги не двигались, и Валентин должен был провести оставшуюся часть жизни в инвалидной коляске.

Восстановление

Дикуль стал тренироваться. Поднимал предметы, растягивал резиновый жгут, отжимался. Он занимался по 5–6 часов в день, но ноги не действовали. Терпя боль в позвоночнике и усталость, он выполнял силовые упражнения и изучал медицинскую литературу о позвоночнике, собирая необходимую информацию. Доктора упрашивали его прекратить тратить впустую время и усилия, объяснив, что успех невозможен. Но он не успокаивался, продолжая заниматься до полного истощения. Дни, недели, месяцы прошли — он продолжал работать по пять — шесть часов в день. Стал поднимать гантели — сначала маленькие, затем всё больше увеличивал вес, разрабатывал все мышцы спины, которые были дееспособны. Далее у него возникла идея, что двигать нужно и недействующие части тела, как если бы они были здоровы — полным циклом. Привязывал к ногам верёвки и, пропуская под спинкой кровати, которая играла роль блока, тянул за них — двигая ноги. Потом начал использовать в качестве противовеса грузы. Друзья помогли установить над кроватью систему блоков по схеме, нарисованной Дикулем. Через восемь месяцев его выписали из больницы с инвалидностью первой группы. Ему исполнилось шестнадцать, когда он поехал на инвалидной коляске в Дворец культуры профсоюзов. Дикуль был назначен руководителем самодеятельного циркового кружка, объяснял трюки молодым ребятам. С помощью неимоверной силы воли изо дня в день он занимался. Ежедневно до изнеможения передвигался по залу на костылях как на ручных ходулях, от напряжения сводило руки, спину и шею.

Прошло пять лет. Дикуль поехал со своим цирковым кружком в город Ниду на летние каникулы. Неожиданно у него поднялась температура, страшно болели суставы, Валентин терял сознание. Когда он пришёл в себя — не мог пошевелить руками и говорить. Но через неделю почувствовал работу двуглавой и четырёхглавой мышц бедра и естественное замыкание коленных суставов при шаге в единую работу мышц. При уколе иголкой он начал чувствовать боль, что свидетельствовало о том, что спинной мозг начал восстанавливаться. Ещё через две недели он смог ходить с помощью двух палочек.

Лечебная методика

Но самое главное достижение Дикуля — это его вклад в медицину, его собственная методика реабилитации. Череда публикаций в прессе вызвала лавину писем Дикулю — с мольбами о помощи. Он старался ответить всем. И высылал разработанный им комплекс мер по медицинской реабилитации. В обработке немыслимого количества корреспонденции ему помогала жена Людмила.

Я могу говорить вам, как делать упражнения, но без вашего желания мои слова не принесут успех. Даже если мое оборудование было бы из золота, вы никогда не будете ходить, если у вас нет уверенности. Вы должны работать с той же самой преданностью, дисциплиной и силой каждый день много лет, если необходимо. Только тогда вы скажете: «Я сделал это, я могу идти!»

Многие люди, прикованные к инвалидным креслам, увидели в нём свою надежду. Ежедневно Валентин выделял по три-четыре часа на консультации людей с ограниченными возможностями. Он выкраивал свободное время между представлениями, принимал людей поздно ночью после работы. Во время гастролей к нему потоком шли посетители, везде, куда бы ни приезжал Дикуль — его знал весь Советский Союз.

Ведь он на собственном опыте доказал, что при травме спинного мозга больные могут постепенно частично или даже полностью восстановить способность к движению.

В 1988 году был открыт «Российский центр реабилитации больных со спинномозговыми травмами и последствиями детского церебрального паралича» — центр Дикуля. В последующие годы в одной только Москве открылось ещё 3 центра В.И.Дикуля. Затем под научным руководством Валентина Ивановича появился ряд реабилитационных клиник по всей России, в Израиле, Германии, Польше, Америке и т.д.

В 1989–1991 — избран народным депутатом СССР и членом Верховного Совета СССР.

До сих пор консультирует пациентов в своих центрах, воодушевляет своим примером сотни тысяч людей на занятия в реабилитационных залах после серьёзных травм.

Биография Валентина Дикуля

Валентин Иванович Дикуль родился 3 апреля 1948 года в городе Каунасе Литовской ССР (ныне — Литовская Республика). В раннем возрасте он остался сиротой. Сначала жил у своей бабушки Прасковьи Никитичны, затем стал воспитанником детских домов в Вильнюсе и в Каунасе.

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

В юном возрасте Дикуль попал на представление цирка шапито, это впечатление так глубоко запало в сердце мальчика, что он решил стать цирковым артистом. Дикуль начал убегать из детского дома и проводить дни в цирке. Со временем он стал выполнять мелкие поручения, затем начал заниматься акробатикой, тяжелой атлетикой, борьбой и гимнастикой, выполнял опасные трюки на трапеции.

В 1962 году во время одного из выступлений, когда Дикуль впервые в жизни выполнял номер воздушной гимнастики, случилось несчастье: лопнула перекладина, обеспечивавшая страховку, и молодой человек упал с высоты 13 метров.

Валентин Дикуль получил более десяти переломов, включая перелом позвоночника. Чудом выживший гимнаст с парализованными ногами не имел, по прогнозам докторов, никаких шансов на выздоровление. Лежа в больнице, он стал выполнять различные упражнения. Дикуль качал мышцы спины, груди и рук, укреплял мышечный корсет силовыми упражнениями. Помимо этого прикованный к постели гимнаст начал усердно изучать строение человеческого тела, анатомию мышц, биомеханику. Валентин Дикуль разработал систему блочных устройств на подшипниках, а друзья помогли установить ее над его кроватью.

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

Через восемь месяцев Дикуля в инвалидном кресле выписали из больницы. Вскоре он устроился на работу руководителем циркового кружка во Дворец культуры. Днем Дикуль занимался с детьми, а вечерами проводил тренировки, выполняя упражнения. Продолжал читать медицинскую литературу. Через пять лет он снова смог ходить.

В 1970 году Валентин Дикуль вернулся в цирк в качестве силового жонглера. Благодаря своим трюкам — жонглированию пушечными ядрами, подбрасыванию гирь и другим — он стал известен на всю страну.

В 1984 году артист появился в фильмах «Без семьи» и «Пеппи Длинный чулок».

Огромная работа, проведенная Валентином Дикулем, накопленные знания, проверенные опытным путем, послужили основой для создания уникальной методики реабилитации людей с тяжелейшими заболеваниями и травмами опорно‑двигательного аппарата.
Дикулю стали приходить письма с просьбами о помощи. Первое время официальная медицина категорически не воспринимала его подход к лечению. В 1978 году министерство здравоохранения СССР разрешило провести клиническую апробацию методики реабилитации.

В 1988 году Дикуль был назначен директором Всесоюзного центра реабилитации больных со спинномозговой травмой и последствиями детского церебрального паралича (Центр В.И. Дикуля). В 1990 году методика была зарегистрирована в патентном бюро. Вскоре под руководством Дикуля стали появляться другие центры и клиники в России и за ее пределами. В конце 1990‑х годов Дикуль начал заниматься не только пациентами с последствиями травм позвоночника и ДЦП, но и другими заболеваниями опорно‑двигательного аппарата (грыжа диска, сколиоз, кифоз, остеохондроз).

В 1989-1991 годах Валентин Дикуль был народным депутатом СССР и членом Верховного Совета СССР.
В 1999 году получил ученую степень доктора биологических наук.

Валентин Дикуль — народный артист РФ (1999). Является обладателем российской премии Людвига Нобеля, Золотой медали имени Ю.А. Гагарина, Ордена Трудового Красного Знамени и многих других наград.

Материал подготовлен на основе информации РИА Новости и открытых источников

Версия 5.1.11 beta. Чтобы связаться с редакцией или сообщить обо всех замеченных ошибках, воспользуйтесь формой обратной связи.

© 2018 МИА «Россия сегодня»

Сетевое издание РИА Новости зарегистрировано в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) 08 апреля 2014 года. Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-57640

Учредитель: Федеральное государственное унитарное предприятие «Международное информационное агентство «Россия сегодня» (МИА «Россия сегодня»).

Главный редактор: Анисимов А.С.

Адрес электронной почты Редакции: [email protected]

Телефон Редакции: 7 (495) 645-6601

Настоящий ресурс содержит материалы 18+

Регистрация пользователя в сервисе РИА Клуб на сайте Ria.Ru и авторизация на других сайтах медиагруппы МИА «Россия сегодня» при помощи аккаунта или аккаунтов пользователя в социальных сетях обозначает согласие с данными правилами.

Пользователь обязуется своими действиями не нарушать действующее законодательство Российской Федерации.

Пользователь обязуется высказываться уважительно по отношению к другим участникам дискуссии, читателям и лицам, фигурирующим в материалах.

Публикуются комментарии только на тех языках, на которых представлено основное содержание материала, под которым пользователь размещает комментарий.

На сайтах медиагруппы МИА «Россия сегодня» может осуществляться редактирование комментариев, в том числе и предварительное. Это означает, что модератор проверяет соответствие комментариев данным правилам после того, как комментарий был опубликован автором и стал доступен другим пользователям, а также до того, как комментарий стал доступен другим пользователям.

Комментарий пользователя будет удален, если он:

  • не соответствует тематике страницы;
  • пропагандирует ненависть, дискриминацию по расовому, этническому, половому, религиозному, социальному признакам, ущемляет права меньшинств;
  • нарушает права несовершеннолетних, причиняет им вред в любой форме;
  • содержит идеи экстремистского и террористического характера, призывает к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации;
  • содержит оскорбления, угрозы в адрес других пользователей, конкретных лиц или организаций, порочит честь и достоинство или подрывает их деловую репутацию;
  • содержит оскорбления или сообщения, выражающие неуважение в адрес МИА «Россия сегодня» или сотрудников агентства;
  • нарушает неприкосновенность частной жизни, распространяет персональные данные третьих лиц без их согласия, раскрывает тайну переписки;
  • содержит ссылки на сцены насилия, жестокого обращения с животными;
  • содержит информацию о способах суицида, подстрекает к самоубийству;
  • преследует коммерческие цели, содержит ненадлежащую рекламу, незаконную политическую рекламу или ссылки на другие сетевые ресурсы, содержащие такую информацию;
  • имеет непристойное содержание, содержит нецензурную лексику и её производные, а также намёки на употребление лексических единиц, подпадающих под это определение;
  • содержит спам, рекламирует распространение спама, сервисы массовой рассылки сообщений и ресурсы для заработка в интернете;
  • рекламирует употребление наркотических/психотропных препаратов, содержит информацию об их изготовлении и употреблении;
  • содержит ссылки на вирусы и вредоносное программное обеспечение;
  • является частью акции, при которой поступает большое количество комментариев с идентичным или схожим содержанием («флешмоб»);
  • автор злоупотребляет написанием большого количества малосодержательных сообщений, или смысл текста трудно либо невозможно уловить («флуд»);
  • автор нарушает сетевой этикет, проявляя формы агрессивного, издевательского и оскорбительного поведения («троллинг»);
  • автор проявляет неуважение к русскому языку, текст написан по-русски с использованием латиницы, целиком или преимущественно набран заглавными буквами или не разбит на предложения.

Пожалуйста, пишите грамотно — комментарии, в которых проявляется пренебрежение правилами и нормами русского языка, могут блокироваться вне зависимости от содержания.

Администрация имеет право без предупреждения заблокировать пользователю доступ к странице в случае систематического нарушения или однократного грубого нарушения участником правил комментирования.

Пользователь может инициировать восстановление своего доступа, написав письмо на адрес электронной почты [email protected]

В письме должны быть указаны:

  • Тема – восстановление доступа
  • Логин пользователя
  • Объяснения причин действий, которые были нарушением вышеперечисленных правил и повлекли за собой блокировку.

Если модераторы сочтут возможным восстановление доступа, то это будет сделано.

В случае повторного нарушения правил и повторной блокировки доступ пользователю не может быть восстановлен, блокировка в таком случае является полной.

Дикуль написать письмо

  • Лучшие сверху
  • Первые сверху
  • Актуальные сверху

69 комментариев

Эээ. И вы всерьез считаете телевизионную передачу доказательством?

Очень много раз его просили подтвердить свои мировые рекорды на соревнованиях. Т.е., при наличии судей, с допинг-пробами, и самое главное с проверенными блинами. Человек ни разу не согласился. Это заняло бы у него один день. Это реально произвело бы фурор на мировом уровне, заставило бы очень многих людей, в том числе и от медицины обратить на данного человека серьезное внимание.

Нет абсолютно ни какой причины не подтвердить рекорд, если он реально его установил.

Далее. У данного человека просто потрясающая биография. Он народный артист России, он академик, он изобрел методику, поднимающую из инвалидных кресел людей, которым не смог помочь ни один другой врач. Его мазь, в конце концов, рекламируется по федеральным каналам и продается в любой аптеке. Вопрос: зачем выдумывать то, чего нет? Зачем выдумывать мировой рекорд? Ты и так достиг в этой жизни многого, хватит на 3-х замечательных людей. Ты уже имеешь почтенный возраст. Тебе незачем самоутверждаться. И вот это не укладывается в мою картину мира. Это заставляет обратить внимание на другие голословные утверждения в его биографии, которые, можно было бы еще списать на то, что прошло много времени. Справки и карточки могли потеряться, человек реально мог убавить свой возраст на 10 лет по абсолютно несуразной причине и т.д. Но нет. Если человек солгал так крупно и на всю страну, значит любое его утверждение можно подвергать сомнению.

Я не буду говорить про его шарлатанства, хотя они имеют место быть.

Уточню лишь, что мировой рекорд по приседу со штангой колеблется от 450 до 550 кг в зависимости от условий (экипа и т.д.)

Вы правда думаете, что этот дядя эдак запросто вошёл в этот диапазон?

Ерунду пишете. Между диагнозами «контузия спинного мозга» и «разрыв спинного мозга» есть еще и повреждение спинного мозга, которое часто происходит при переломе. И шансы зависят именно от степени этого повреждения.

Вы бы изучили вопрос, прежде чем писать. А то у вас получается, что у каждого, кто сел в коляску, после перелома — разрыв спинного мозга. А соответственно шанса встать нет. Ну не стыдно?

Поменьше бы таких «грамотных», может и медики у нас в стране относились бы внимательнее к людям с повреждением спинного мозга. И реабилитация была бы доступнее.

Да какие могут быть обиды. На Аршавина мне наплевать, на состояние реабилитации и медицины в нашей стране нет) Вам наоборот. О чем тут говорить. Разные интересы))

Если не разбираешься в вопросе, лучше промолчать) Ну это ИМХО. Я вот в футболе не разбираюсь, не рассуждаю о том, как должен вести себя нападающий или вратарь.

По поводу спортивных достижений Дикуля ничего не могу сказать, но могу сказать, что он помогает инвалидам-колясочникам вернуться к активной жизни. И весьма успешно.
Опять же, не могу засвидетельствовать его собственный диагноз (и тут собственно как с Аршавиным)), но факт есть факт.

Человек делает то, что многие «прямоходячие» считают безуспешным занятием. Вам обидно, когда людей с разрывом пытаются поставить на ноги? Вам занять себя нечем? Давно уже всем известно, что если не двигаться и не заниматься лфк и не стоять время от времени в вертикализаторе, помимо травмы, заимеешь себе новых болячек. Да и помрешь с нашей медициной и умными умниками вокруг)) И Дикуль не дает обещания (у меня повреждение, но даже мне он его не давал). Когда разрыв спинного мозга, занятия ведутся с целью улучшить кровообращение, самочувствие и т. д. Опыт друзей)

Попробуйте пролежать неделю (месяц, год. ) без движения, ваши мышцы откажутся вас слушать. Это же элементарно. Застаиваются все процессы. Не нужно обижаться, когда люди с разрывом с. м. занимаются лфк. Оно им необходимо. Оно продлевает им ЖИЗНЬ. Лучше порадуйтесь за них).

У меня много знакомых спинальников, которым помогла в той или иной степени методика Дикуля. К сожалению, после распада стационарного центра, в той же Москве, остались центры с неподъемными ценами. У Дикуля они были щадящие.

Валентин Дикуль

фотографии >>

Дикуль Валентин Иванович

Родился 3 апреля 1948 года в Каунасе (Литовская ССР).

Артист цирка, силовой жонглер.
Заслуженный артист РСФСР (22.01.1988).
Народный артист России (17.06.1999).

Его отец был убит, мать умерла, когда он ходил еще в сад. Валя жил в детском приюте. Путешествующая часть цирка была его единственной реальная радость в жизни. Валя убегал из приюта, что бы проводить весь день там. Он очень рано понял, что должен работать в цирке. Он быстро научился жонглированию и акробатике, но, в конце концов, стал “художником трапеции”. Ему было 15 лет, когда он выполнил первый номер.

И однажды стальная перекладина, на которой крепится аппаратура и страховка, лопнула. Валентин упал почти с 40 футов высоты, у него было более 10 переломов, включая перелом спинного мозга, который полностью парализовал ноги. Диагноз докторов был такой: “Компрессионный перелом позвоночника в поясничном отделе и черепно–мозговая травма. Валентин Дикуль проведет оставшуюся часть жизни в инвалидной коляске”.

В больнице он начал работать с жесткой энергией. Доктора и пациенты упрашивали его прекратить тратить в пустую время и усилия. Но он не успокаивался, поднимал все, до чего мог дотянуться. Начал экспериментировать с тяжелой атлетикой до полного истощения, с начала в больнице, когда ни кто не полагал, что у него будут результаты и позже дома один.
Дни, недели, месяцы, годы прошли – он продолжал работать пять – шесть часов в день. Оставаясь после больницы все еще в инвалидном кресле, он преподавал в цирковом кружке в Латвии. После того, как ребята расходились после занятий, он начинал свою тренировку. Он преодолевал ужасную боль, ужасную для него беспомощность половины парализованного человека, который ползал по комнате, чтобы заменить гири. Все силы уходили на то, чтобы встать на ноги. Каждый день он экспериментировал над собой.
И так, изо дня в день, он разрабатывал уникальную систему, которая станет печатью для его будущей работы. Для Дикуля ходьба не была единственным желанием, он должен был вернуться на арену. И он воплотил свою мечту. Его первый номер, после травмы, был “акробатический мотоциклист”.

Когда врачи узнали, что он не только пошел, но и даже вернулся в цирк, они не поверили. Но другие “жертвы инвалидного кресла” — поверили, и стали приходить к нему на консультацию. Каждый день Валентин Дикуль три – четыре часа работал со своими пациентами, работал в промежутках представлений, поздно ночью после работы, иногда в гостиницах во время тура на протяжении месяцев по всей России, верующие в его способность помочь, приходили и приходили к нему. Его система известна как уникальная. Валентин знает, что возможно заставить мускулы вспомнить движения и обучать поврежденные мускулы, так чтобы они смогли занять функцию поврежденных. Пациент может помнить какие движения он делал, работу мускулов, как он может сгибать и разгибать ноги и руки. Дикуль готовит специальное оборудование к каждому пациенту. Он всегда говорит: “Я могу говорить Вам, как делать упражнения, но без Вашего желания мои слова не принесут успех. Даже если мое оборудование было из золота, Вы никогда не будете идти, если у Вас нет уверенности. Вы должны работать с той же самой преданностью, дисциплиной и будет сила каждый день много лет, если необходимо. Только тогда Вы скажете “Я СДЕЛАЛ ЭТО, Я МОГУ ИДТИ!”

В 1989—1991 годах был народным депутатом СССР и членом Верховного Совета СССР.

РАЗОВАННЫЙ КРУГ

Дикуль В. И., Елисейкин А. Г. Разорванный круг. – М.: Советский спорт, 1993. – 144 с.

Разорванный круг

Глава 1 — Сердце Дикуля

С опозданием на год, но, кажется, понял, почему не получились первые два варианта нашей рукописи.

В итоге убрал большую часть своих рассуждений.

И настоял в споре с Дикулем, чтобы последняя глава превратилась в первую.

В ней – о тех, кому Валентин Иванович вернул надежду; людские судьбы, какие они есть, без прикрас. Особенно страшные со стороны.

Так и не избавился от огненного жала в сердце, когда говорил с обреченными на неподвижность мужчинами, женщинами, детьми или читал их письма к Дикулю, каждой строчкой взывающие о помощи. –

И еще – это непроходящее чувство вины перед ними.

Знаю, что цирк для уникального силового жонглера Валентина Дикуля значит больше, чем жизнь. Не будь цирка, может, и не было бы этого великого целителя-самоучки. И со страхом думаю: кто бы тогда поставил на ноги почти тысячу безнадежных «спинальников»?

Наблюдал за выступлениями Дикуля на манеже раз сто, не меньше. И каждый вечер замирал с внутренней дрожью: упаси, Господи, если какой-нибудь из сорокапятикилограммовых, похожих на пушечные ядра, шаров, которыми он жонглирует, будто теннисными мячиками, и в конце концов ловит на основание шеи, чуть сойдет со своей единственной неубийственной траектории.

У него есть еще гири, по восемьдесят килограммов каждая. И штанга в его артистическом арсенале в цирке. Он дал систему, какую всем дает. Через несколько месяцев сделали мне станок по его чертежам, и начал я с начальных тестов.

– Вы сразу поверили в Дикуля?

– Нет. Не то чтобы я не верил в него или в его систему, а просто уже было очень много людей, которые хотели помочь. Меня же больше всего поразило, что Дикуль после травмы сам превратил себя в нормального человека.

Но все равно, пока я не встретился с ним, было что-то такое потустороннее, неверие, что ли.

Меня в первое время особенно еще бесило, что как надо не получалось. Движения какие-то хаотичные. Делал тестовые упражнения, но не покидало ощущение, что у меня ничего путного никогда не выйдет.

Мама отвезла Дикулю мой отчет, и он сказал, чтобы я показался ему.

И вот первая встреча. Мы с ним долго разговаривали, а потом Валентин Иванович говорит: «Давай-ка попробуем постоять». Честно говоря, я не поверил – что значит постоять? Он надел мне на ноги такие железные башмаки, которые у него есть для этого, и . поставил! Только чего это ему стоило!

– Вот именно: чего ему это стоило?

– Ну, мне-то ладно. А вот ему? У меня ноги в разные стороны едут, никакой координации, никакого понятия о шаговом движении. Он злится. Я пытаюсь, хочу сделать то, что он приказывает, но не получается. Он злится, я злюсь. В конце концов поставил меня, и я даже сделал первые два шага.

– Да, сам. Держась за его плечи. Тогда я еще не догадывался, что как раз и случился переломный момент – когда я сделал эти два шага и поверил, что на самом деле что-то получится. После этого дело пошло уже с верой в то, что смогу ходить. Опять занимался сам. К нему не ездил месяца три-четыре. Когда приехал во второй раз, то координация у меня стала гораздо лучше.

– Как вы думаете, что движет Дикулем?

– То, что он Человек с большой буквы и движут им чувства чисто человеческие. Он расстраивается по пустякам, нервничает, но он всегда отходчив. И что главное: к нему приходят – он ведь никогда никому не отказывает. Вы посмотрите, Валентин Иванович приходит в цирк в девять утра, уходит в десять вечера. И так каждый день. Постоянно какие-то люди, постоянно с какими-то просьбами, бедами. Я сам из этих людей и знаю, что говорю.

_ Игорь, вы верите в свое полное выздоровление?

– Я реалист. Хотя почему не верить? Но оно зависит не только от меня, не только от нашей работы, но и от степени поражения спинного мозга.

– Вы мечтаете вернуться в авиацию?

– Насколько это реально на сегодняшний день?

– На сегодня – нет, как минимум года через три-четыре, смотря как пойдут дела.

– Да. И эта моя личная история, совсем не интересная. А впрочем, если вам надо. Я женат второй раз. До травмы была у меня жена. Затем, где-то через полгода, точнее – через семь месяцев, она, видимо, испугалась всего, что будет. Словом, мы разошлись.

– По-человечески вы смогли ее понять?

– По-человечески, как вы говорите, можно понять любого. Меня в тот момент просто немного удивило, что она даже не дождалась, пока выйду из госпиталя. А в принципе, понять ее можно и оправдать тоже.

– У вас есть дети?

– Двое. Дочке девять лет, сыну – семь с половиной.

– От первого брака?

– Они живут с первой женой?

– Последний раз – два года назад, когда они ко мне приезжали.

– Дети знают, что с вами произошло?

– Извините, и когда вы второй раз женились?

– Две недели назад.

– Я вас поздравляю! Как вы познакомились со своей женой?

– Дело случая. Я лежал в санатории, и она там была. Познакомились, встречались. Довольно долго – целых полтора года. Вы же сами понимаете, что это такое – второй раз жениться, да еще в таком состоянии, как у меня.

– Вы сказали, что она тоже была в санатории. У нее какая-то травма?

– Нет. Она – здоровый человек.

– Кто по профессии?

– Нет, она старше меня. У нее тоже двое детей.

– Которые сейчас живут с вами?

– Дело в том, что она из Таллинна. Сейчас, в ноябре, поедет туда, решит все вопросы. А под Новый год, вместе с детьми, уже совсем переедет ко мне.

– Конечно! Одиночество – страшная штука. Когда рядом с тобой родной человек, который тебя понимает, который тебя любит,– это очень большое, счастье.

– Что вы можете сейчас делать по дому?

– Все делаю. Научился. Я же все время один жил.

– Родители живут в Москве, мне же дали квартиру под Москвой. К ним приезжаю на зиму, когда слишком холодно. А так – сам. Сам все и делаю. Так что в этом отношении для меня проблем нет.

– Какое-нибудь хобби у вас появилось?

– Хобби у меня одно – встать на ноги. Поэтому много времени уходит на занятия. По пять-шесть часов ежедневно. Сейчас каждый день езжу к Валентину Ивановичу в цирк. Встаю в шесть утра, в семь выезжаю и часов в семь вечера возвращаюсь домой.

– Вы передвигаетесь с помощью костылей?

– Нет. Костыли пока не удержат. Вот с этими железками – «козелками». Но сам веду машину. У меня «Запорожец». С ручным управлением.

– Извините, Игорь, еще один бытовой вопрос: сколько вы получаете?

– Двести пятьдесят рублей как ушедший из армии по инвалидности, минус восемьдесят шесть – это алименты. И плюс два раза в год где-то по сто тридцать рублей государство дает мне на бензин. Вот и все мои доходы.

Деньги сейчас для меня не главное. Есть в жизни другие ценности, о которых вы, здоровые, к счастью, не задумываетесь. А работать, конечно, пойду. Как только мало-мальски встану на ноги, так и начну.

У меня диплом инженера. Планирую через годик уже приступить. Вы меня извините, но мне пора, надо круг дойти.

Пусть вас не удивляет, что интервью с бывшим командиром военного вертолета Игорем Пустовитом состоялось не в Российском реабилитационном центре, где нынче директорствует Валентин Дикуль, а в цирке. Тогда, в 1987 году, центра еще не было. Ныне многое изменилось в рабочем расписании Валентина Ивановича. Теперь он приезжает в цирк только на представления и тренировки. Хотя многие больные по старой памяти приходят к нему сюда. Просят дать совет, провести диагностирование. Он никому не отказывает.

Пустовит однажды сказал мне: «Дикуля нельзя рассматривать самого по себе. Дикуль – в каждом из нас. Мы, поднятые им на ноги, мы, превращенные им из калек в людей,– это и есть Дикуль».

Переводя на бумагу магнитофонное интервью с Игорем Пустовитом, я не изменил ни слова. Ибо в них и есть Дикуль. Даже в вопросах и ответах о горькой повседневной жизни несчастных. А может, наоборот, счастливых? Да, сейчас счастливых. Хотя врагу не пожелал бы преддверия их нынешнего счастья.

Чудес у Дикуля я насмотрелся достаточно.

А однажды видел приятный сюрприз, который приготовили ему друзья по цирку. И Дикуль, всегда уверенный в себе Дикуль, вдруг растерялся, как мальчишка, и смущенно улыбался аплодирующему залу.

Дело было так. Наступил момент, когда вопросами создания Всесоюзного центра реабилитации, работающего по методикам Валентина Ивановича Дикуля, занялись на правительственном уровне. На самом высоком уровне. Народ попросил. Надоело кормиться обещаниями: то землю в Москве под Центр городские власти никак найти не могли, то якобы достойного Центра здания.

Я хорошо запомнил 25 ноября 1988 года. Утром Дикуль поехал на прием к тогдашнему председателю Совета министров СССР Николаю Ивановичу Рыжкову. Вернулся в цирк уже не просто артистом, а отныне и должностным лицом – директором Всесоюзного центра по реабилитации больных со спинномозговой травмой и последствиями детского церебрального паралича с должностным окладом в триста пятьдесят рублей в месяц. И приказ привез, последний из последних, как восклицательный знак: «Центр открыть с 1 января 1989 года».

Вечером Валентин работал в манеже номер, который венчала его фирменная тысячекилограммовая пирамида.

Чтобы вы знали: цирк – это ни на что не похожее социальное явление. Что бы и с кем бы здесь ни произошло, плохое или хорошее, как в коммунальной квартире, сразу становится достоянием всех и каждого. И цирковые – народ особый – артисты. Вот и в тот «приказный» вечер инспектор манежа представил публике творца «пирамиды» в полном соответствии с моментом:

– Единственный в мире исполнитель трюка, заслуженный артист Российской Федерации, директор Всесоюзного.

И далее по тексту.

Зал аплодировал Дикулю стоя. Аплодировали за кулисами артисты. Кричала «браво!» публика. А те, кто понял, что именно наконец-то свершилось, плакали.

Глава 4 — Родом из цирка

Машинистка, перепечатывая первую главу, плакала над ней. Рассказал об этом Валентину. Он остался на удивление спокойным:

– Объяснимая реакция одного человека на судьбу другого. Или попросту говоря – вполне человеческое проявление жалости.

– Но тебе-то эта жалость понятна? – спросил я.

– Умом понимаю, сердцем отвергаю,- ответил Дикуль. И тут же с места в карьер: – Пойми, наконец, что я, что мы – бывшие и настоящие калеки – испытали и прошли через то, что вам, здоровым, вот так, чтобы полностью, понять не дано. И дай Бог вам не знаться с этим как можно дольше. А лучше – никогда! Слышишь? Никогда!

Предваряя первый рассказ Валентина Дикуля, от себя добавлю: никому бы не пожелал детства, похожего на его детство.

Родился я в Каунасе, в послевоенные годы.

По отцу, Дыкулю Ивану Григорьевичу, украинец. По матери, Анне Корнеевне, русский. Фамилия моя, та, что в метрике была указана, – Дыкуль. Через «ы». Но в литовском языке звук «ы» отсутствует, и пока жил в Литве – по детским домам и у бабушки своей, Прасковьи Никитичны,– звался Валентинасом Дикулисом. Сейчас по паспорту – Дикуль. Валентин Иванович Дикуль.

Отца почти не помню. Нет, помню. Большого, сильного, доброго и веселого человека помню. Это и есть мой отец. Другим он просто не мог быть.

Когда узнал, что он погиб от пули бандита, дал себе слово отомстить за него. Я тогда еще в детский сад ходил. Дети той послевоенной поры – это неправильно взрослые дети. Часто больные, постоянно голодные и отчаянно взрослые.

Через полгода после гибели папы умерла мама.

Я хорошо помню ее. Худенькая, легонькая такая, порывистая и очень красивая. Она тяжело болела. И отца любила так сильно, что не пережила его гибели.

С мамой беда случилась летом, когда наш детский садик жил на летних дачах. Как мне много позже рассказывали, в ту страшную ночь я проснулся и заплакал. Никак не мог успокоиться. Но я-то знаю, почему довел себя до истерического крика в ту ночь. Никто не может этого знать, только я один.

У моих ног, перед кроваткой, стояла мама. Я отчетливо видел ее силуэт. Она тянулась ко мне, хотела взять на руки, но какая-то сила мешала нам соединиться. Я тоже пытался коснуться ее руки и бился в истерике от непонятного страха.

Сбежались все: нянечки, воспитательницы,– долго-долго меня успокаивали.

Утром приехала бабушка и сказала, что ночью умерла моя мама. Перед смертью она повторяла: «Валечка, Валечка. Дайте мне Валечку! В-а-а-ль. » Это были ее последние слова.

Я слышал, как воспитательница рассказывала бабушке, что ночью у меня была истерика и никто не мог понять, отчего вдруг со мной случилось такое. Они еще шептались о каких-то потусторонних силах. Я ничего не понял из их разговора. Лишь врезалась в память случайно расслышанная фраза, произнесенная бабушкой: «Боже мой, не может быть. В тот час умерла Аня».

Оказывается, может. Да что там может – на самом деле было. Я видел силуэт мамы, видел ее протянутые ко мне руки.

Где и при каких обстоятельствах погиб отец, а он был военным, узнал лишь в восемьдесят восьмом году. Раньше все мои запросы в соответствующие инстанции оставались без ответа. Или архивы были утеряны, или что-то другое. Я не знаю.

Когда я уже был известным человеком, пришло письмо из Управления КГБ Украины по Киеву и Киевской области, благодаря которому многое объяснилось. Маме, конечно, было известно, где и когда погиб папа. Но не успела мне рассказать, мал я еще был. Бумаг никаких не осталось. К тому же, в делопроизводстве той поры сохранилась удивительнейшая запись. Оказывается, после смерти мамы меня вскоре убило молнией. Поэтому и прекратились поиски единственного наследника Ивана Григорьевича Дикуля.

Уверен сейчас в одном: вот дай мне вторую жизнь, чтобы заново ее прожить, с самого детства, я бы немногое в ней изменил. И, может быть, травму свою оставил. Это когда из-под купола цирка упал на арену и сломал позвоночник.

Такое мое желание трудно и, наверное, даже невозможно понять.

Так вот: чтобы кем-то стать, надо через что-то пройти.

И я, если честно, боюсь остаться без своего сегодняшнего цирка, боюсь, что в другой и более счастливой моей судьбе не буду в состоянии помочь страждущим и обреченным на неподвижность. Впрочем, это так, фантазии.

И все равно, родись я заново, единственное, чего пожелал бы, так это долгих и счастливых лет моим родителям.

Мне иногда кажется, что, доведись испытать в детстве уют и заботу родного дома, я был бы немножко лучше. Просто лучше. И просто счастливее.

Если вы спросите, что я ненавижу в этом мире, отвечу так: войну, одиночество, сиротство, болезнь, ложь и трусость.

Бабушка мне говорила, что я родился недоношенным. Весил всего один килограмм и мог в любую секунду легкокрылым чистым ангелочком отправится на тот свет.

Выходили меня с огромным трудом. До сих пор не представляю, каким таким чудным образом осталась во мне жизнь.

Семья у бабушки была большой и без меня. Прокормить всех было трудно, не говоря о том, чтобы одеть. Когда кто-нибудь заболевал, то покупались лекарства вместо хлеба. Сразу на то и другое денег не хватало. Приходилось чем-то жертвовать. Иногда лекарством, иногда хлебом.

Выход из создавшейся ситуации оставался один-единственный – перевести меня, сироту, на государственное обеспечение. Адрес тут ясен – детский дом. Так в семь лет я стал воспитанником вильнюсского детдома.

На берегу реки стоял наш двухэтажный каменный особняк. В нем мы и жили. Нас было много – русских, литовцев, украинцев, поляков, евреев. И по большому счету до нас было мало кому дела. Душевных воспитателей можно было пересчитать по пальцам одной руки. Зато в нас с младых ногтей растили классовое сознание, лепили маленьких пролетариев. Несмотря ни на что. Ибо винтиками мы были мало кому нужными, но крепкими винтиками, закаленными бедой.

В наших детских душах горел огонь самостоятельности и свободы и пылала жажда мести. Каждого из нас коснулся нож войны, который резал по живому. Мы мечтали о суворовском училище, чтобы затем стать офицерами, и если опять начнется война.

По-моему, в то время в суворовское принимали после пятого класса. Я тоже подал документы. Но по какой-то причине мои документы не прошли конкурс. На экзамены так и не вызвали. Впрочем, я не очень сильно огорчился. В мою жизнь уже вошел цирк. И в сочинениях на тему «Кем я мечтаю стать?» постоянно писал одно и то же: хочу работать в цирке. Кем – не важно, но обязательно в цирке. Другие ребята радовали учителей желанием вырасти в летчиков, моряков, шоферов, машинистов. А для меня не было жизни без цирка. И когда я в очередной раз убегал из детского дома, то в милицию сообщался «стопроцентный» адрес, по которому следует искать «коренастого, ниже среднего роста, светловолосого Валентинаса Дикулиса, по прозвищу Алик». Это меня так в детском доме звали.

Да, милиция находила меня в цирке и возвращала на место. А в детдоме с провинившимися особо не церемонились. Наказывали больно и грубо: били, лишали еды, сажали под замок.

Став взрослым, понял одну простую истину: я не озлобился в детстве на людей, не стал сначала волчонком, а затем матерым волком лишь потому, что в моей жизни появилась земная благодать под названием «цирк».

Ожесточиться было проще простого. Я говорил, что наше сиротское поколение росло слишком свободолюбивым, чтобы покорно сносить побои и унижения и ходить по струнке. И что поразительно: в нас жило чуть ли не врожденное чувство справедливости. Истинно мужской справедливости.

Ладно, за всех вспоминать, конечно, не буду, неправильно это. А за себя – пожалуйста.

Я никогда не был пай-мальчиком, так, чтобы правильным во всем. Все мои поступки шли от сердца. Ужасно не любил ябед и всяких подхалимчиков. Как разбирался с ними за предательство наших мальчишеских интересов, а когда и явное вранье – понятно: с помощью кулаков. Драки, ух, жгучими бывали. Но драться старались по правилам. Лежачего не били, кучей на одного не набрасывались. Хотя по разному случалось. Бывало, я в драку влезал против целой компании ребят куда меня старше. Да, знал, что могут прилично отметелить, но лез, потому что надо было кого-то защищать. Сколько помню себя в том нежном возрасте, постоянно кого-нибудь и что-нибудь отстаивал или за младших заступался.

Я, наверное, с той самой поры ненавижу любое насилие.

Вообще-то, я из тех людей, которые могут управлять собой и своими эмоциями. Но когда сталкиваюсь с безнаказанным издевательством, превращаюсь в не всегда управляемого. Что-то горячее к сердцу прильет, знакомая детдомовская злость окутает мозг, и пальцы сами собой в кулаки сжимаются.

Ну, сначала скажу плохому человеку, чтобы он или заткнулся, а еще лучше – убирался бы подобру-поздорову. Если поймет – хорошо, не поймет. Это его беда, не моя.

Только вы не подумайте, что Дикуль уж такой кровожадный, чуть что не по его правде – сразу в драку. Тут я на себя скорее наговариваю. Признаюсь, что, став взрослым и набрав свою нынешнюю силу, боюсь ударить по-настоящему кого бы то ни было. Очень зримо представляю, что с ним может произойти. Да и мне в тюрьму из-за какого-то негодяя садиться не хочется. И слава Богу, что все разбирательства пока заканчивались на моем гневном монологе. Правда, очень редко, но давал власть и рукам, когда совсем невмоготу становилось. Тогда брал гада одной рукой за шкирку, другой за задницу и отправлял полетать. Надеюсь, в общество он возвращался другим, хотя бы немножко просветленным.

Я так скажу: мужчина должен всегда оставаться мужчиной. Чтобы сей миг человеческое защитить. До милиции не всегда докричишься. Да у нее и других забот хватает, посерьезнее, нежели эта. Пускай милиция лучше преступников ловит.

Возможно, не то, что надо и принято, вслух произнесу, но я уверен, что на страже главного нашего земного закона – защиты человечности и справедливости – должен ежеминутно и ежесекундно стоять каждый. Кто как может. Тем более если ты зовешься мужчиной.

Что еще рассказать о своем детстве?

Трудно вспоминать. Перебираю в памяти обрывочные эпизоды той поры и жду, когда начнут они нанизываться, как бусинки на ниточку.

И не могу забыть, как прихожу в себя в больнице, а ног не чувствую. Они есть, и одновременно их нет. Страшно. А ведь это тоже мое детство.

Почему не вспоминается гладко то, что было до моей неподвижности, понять не трудно. Когда превратился в калеку и осознал, что со мной случилось, то все словно исчезло, все было зачеркнуто – не только будущее, но и прошлое. Детдомовская жизнь в те минуты казалась мне фантастически прекрасной. Лежа в койке, твердил себе, что готов на все, только бы прекратился кошмарный сон.

У меня была отнята жизнь еще и потому, что судьба воздвигла могильный крест на моем цирке.

Стоп. Вспомнил. Цирк моего детства требует отдельного рассказа.

Мне было лет девять-десять, когда в Вильнюс приехал цирк-шапито.

В то лето я убегал из детского дома «за глотком свободы» дальше городской площади. Но вот туда – регулярно. Воспитатели поняли, что никуда далеко не денусь, и на мои рейды смотрели сквозь пальцы.

А я помогал строить цирк. Скоро и рабочим надоело гонять меня со строительной площадки, они разрешали мне поднести что-либо легкое и небьющееся, посылали в магазин за продуктами.

Я стал своим для них.

Когда цирк поставили и развесили по городу афиши, тогда приехали артисты. Шумные, красочные деревянные вагончики окружили брезентовый шатер.

И у меня внутри что-то сломалось – ощутимо так застонало. Я превратился в ненормального ребенка, слегка, но явно «подвинутого» на цирке.

Но чтобы стать своим для артистов, мне понадобилась не одна неделя. Сначала, как водится, меня отовсюду шугали. Мало ли кто я такой – еще сопру что-нибудь.

Потом до цирковых дошло, что я скорее себе руку позволю отрубить, чем цирк обижу.

Помогал рабочим чистить манеж. Сторожу – присматривать за животными, уборщикам – подметать и мыть. Лето было теплое, и я частенько оставался на ночь в цирке. С едой проблем не возникало. Цирковые хлебосольны. Там кусок хлеба предложат, здесь вареной картошки или миску щей. Не голодал.

Зато меня хватились в детдоме. Когда и по вечерам перестал приходить, то подняли тревогу – мы же по списку существуем, не сами по себе. Сообщили в милицию, где меня искать. Милиция нашла и доставила в лучшем виде.

По головке меня, конечно же, не погладили. Прошлись по кое-чему другому.

На следующее утро я опять удрал в цирк. Вечером меня опять вернули. Милиционеры сказали, чтобы мы разбирались сами, они не собираются тратить время на дела, в которых напрочь отсутствует криминал.

Меня предупредили: если еще раз исчезну, то придется худо.

Я тоже честно предупредил, что завтра с утра убегу в цирк.

Что им было делать? Не на цепь же меня сажать.

В цирке я начал потихоньку осваивать манеж. Сначала с детьми артистов. Пока папы и мамы передавали им свое волшебное искусство, я смотрел и старался запоминать – что и как. Когда ребята оставались на арене в одиночестве, то присоединялся к ним, на практике вспоминая увиденное.

Иногда сами взрослые подсказывали мне, например, как правильно кувыркаться. Я-то, по неопытности, думал, что сделать обыкновенный гимнастический кувырок – проще пареной репы. Оказалось совсем не так. Трудно. Как и все, что делается в цирке, где работа всегда до изнеможения. Но я старался. Я очень старался.

Когда стал профессиональным артистом и много ездил по стране, то часто видел себя в мальчишках, кружащих с утра до вечера по цирковому городку. Такое бывает всегда и везде. Ребята те не детдомовские, у них есть заботливые родители, но они день-деньской в цирке, который тянет их как магнитом. В неземном притяжении манежа и кроется волшебство цирка. Я не скажу, что это как любовь с первого взгляда: увидел – и на всю жизнь. Нет, невозможность жить без цирка заполняет тебя постепенно, вытесняя другие увлечения. И сам того не замечая, ты становишься одновременно властелином и рабом манежа.

Цирк привязывает к себе не нитями и канатами, а нервами – живыми и обнаженными.

Месяца через три-четыре после первого знакомства с цирком я свою любовь к нему перенес и в стены детдома. Не мог теперь без самостоятельного циркового дела. Увиденное в том чудном мире распирало меня восторгом и жаждой деятельности. Буквально вулканическая энергия нашла выход в создании с одногодками акробатических картинок.

То были самые элементарные пирамидки, когда высшим классом считалось вскарабкаться на плечи партнера, потихоньку выпрямить ноги, чтобы встать в полный рост и не грохнуться на пол. Я страховал верхнего. Не раз видел, как это делают артисты. Уже тогда понял, что самое ответственное – это страховка. Иначе человек может неудачно упасть и сильно разбиться. А коли я затевал «строительство» пирамид, то за всех участвующих в них и отвечал.

И еще я учил. Понимаю, что звучит смешно, но пытался объяснить и показать ребятам увиденное и опробованное мною на настоящем цирковом манеже.

И Анечке, дочке моей, это же передалось. Иногда вижу, как она пытается выполнить какой-нибудь маленький трючочек, а он не получается. Вокруг нее – дети. Наши, цирковые – ведь они всегда вместе. И все хотят сделать то же самое. У них даже как бы спор выходит: кто скорее и правильнее исполнит. Но что наблюдаю: моя Аня, сама-то толком не научившись, вдруг начинает объяснять. Честное слово, у нее неплохо получается. Как и у меня в ее годы. Я, бывало, еще сам не мог толком что-то освоить, а уже другому начинал подсказывать и показывать. Вот так вместе и учились.

Когда стал постарше, то в процесс циркового самообучения вмешалось самолюбие. Это от характера моего идет. Не люблю проигрывать, не люблю выказывать на людях минутную слабость или начальное свое неумение. Потому, работая над чем-то новым, скрываюсь от чужих глаз и, пока не добиваюсь легкости, стабильности и артистичности, на людской суд – ни-ни. Зато после как приятно: выходишь на манеж и под всеобщий «ах!» демонстрируешь что-нибудь немыслимое, какой-либо супертрюк.

Именно в воздушности сценического воплощения вижу силу и тайну любого искусства. Но работа артиста ни в коем случае не должна натолкнуть зрителя на мысль, каким потом она дается. Иначе на арене – напряг трудовых будней, а не искусство.

Вот жонглирую своими шарами и штангами. Ради чего? Чтобы показать, какой я сильный и ловкий? Конечно же, нет. Мне как бальзам на душу, если людей посетит ощущение, что любому по плечу мое дело, стоит лишь немного потренироваться.

Тут я – раз – ставлю на барьер свою гирьку. В ней восемьдесят килограммов. Без обмана. Кто желает,– выходи, пробуй. Пробуют. Тяжело гирька от земли отрывается. Все видят. И публика – вот она, уже моя, она во власти искусства силы, облаченной в цирковой трюк.

Я люблю цирк без обмана, раскрывающий способности и возможности человека и в чем-то очень главном похожий на спорт. Но если рекорд в спорте – всплеск, который никогда больше может не повториться, то суперкласс цирковой работы – ежедневное воплощение рекордных, уникальных трюков, от которых дух захватывает.

Но я отвлекся. Детство. Каким оно было? Не помню ничего, что не связано с мыслью о цирке. Может, это однобокость или убогость какая, но не помню, да и не хочу вспоминать.

Мое детство – непроходящие мечты о цирке. Когда шапито, закончив летний сезон, уезжало из Вильнюса, для меня наступал траур. Я думал, что цирк должен остановиться где-то совсем рядом, в соседнем городе. Садился в поезд и ехал проверять близлежащие города. Ни от кого не скрывался и не прятался. Милиция быстренько отлавливала меня и возвращала в детдом, где бить меня за самовольные отлучки уже перестали, понимая, что моему правильному воспитанию это все равно не поможет.

Весной в Вильнюс приезжал новый цирк, новые артисты, и опять приходилось завоевывать право считаться у них своим. С каждым годом налаживать контакт становилось легче. Мало того, что знал многих цирковых по именам, я уже кое-что умел.

Репетировал везде, где только мог. Кувыркался, прыгал, падал, занимался эквилибром, жонглировал, пытался придумывать фокусы. Я делал сразу все. Пытался делать. И меня учили сразу всему: кто балансировать, кто на лбу различные там палки и шесты держать. И постоянно напоминали: «Малыш, тебе нужна сила, акробатика и гимнастика. Ты должен быть гибок и растянут. Даже падать надлежит или очень смешно, или очень красиво. Но главное – безопасно для себя. Научись чувствовать каждую мышцу своего тела. Это великое и необходимое для артиста цирка искусство. Цирковым стать трудно. Но ты прояви характер».

Я убегал на пустынный берег реки и там проявлял характер, отрабатывая до черных кругов перед глазами самые простенькие трюки. Потом в манеже показывал их взрослым. Иногда то, что получалось на берегу, в пух и прах рассыпалось на их глазах. Цирковые тогда говорили: «Ничего страшного. Великим артистом стать еще успеешь, а пока иди поработай». Помню, в те минуты я ненавидел себя и боялся расплакаться в присутствии своих учителей. Случись такое, ох как трудно мне было бы вернуться в цирк. Ибо мужчинам запрещено лить слезы. Об этом я никогда не забывал.

Однажды во дворе детдома мы играли в прятки, и я забрался на бревна, сложенные шаткой горкой. Когда начал слезать, то бревна поехали вниз и придавили ноги и грудь. Кричать и звать на помощь я постеснялся. А выбраться сам не смог. Ребята меня, конечно, не нашли. Спохватились серьезно через несколько часов, вместе со взрослыми. К тому времени я все слезы выплакал от боли и от злости на собственное бессилие и голос подал-таки. Когда меня освободили, то попытался смеяться, хотя было очень больно. Вот такой дурацкий характер. Может, много в нем от совершенно ненужного гусарства, я не знаю. А вдруг наоборот, от гусарства нужного? Во всяком случае, особенно отчетливой, яркой, сочной картиной осталось в памяти, как еле-еле шагал, когда меня из-под бревен достали, и пытался улыбнуться – мол, ничего страшного, ну не повезло маленько, с кем не бывает.

По-моему, я учился в пятом классе, когда расформировали детдом в Вильнюсе. Меня забрала бабушка. Сначала, как обычно, радость – худо-бедно, но домой вернулся. А через пару недель радости никакой, ибо есть нечего, да и жить в однокомнатной квартирке, где вместе с тобой еще шестеро, особо негде.

Нет, бабушка никогда сама не отводила меня обратно в детдом, а я ведь, возвращался в ее семью не раз. Нет, это я говорил: «Ну что, наверное, пора». Она плакала, брала мои документы, и мы отправлялись в ближайший детдом в Каунас, где еще не всегда места были, и приходилось ожидать и неделю, и месяц.

В Каунасе, в очередном своем детдоме, я больше всего боялся, что сюда не приедет цирк-шапито. Оказалось, напрасно. Каждый год шапито разбивало на площади свой ярмарочный городок. Но это было летом. В остальные месяцы я готовил себя к цирку – занимался спортом. Многими видами – гимнастикой, борьбой, поднятием тяжестей. И прекрасно знал, для чего мне это нужно.

Сейчас частенько спрашивают, отличался ли я силой в детстве. Нет, не было такого. Хотя мог подтянуться на перекладине, когда на моих ногах повисал кто-нибудь из сверстников. Иногда на спор это проделывал. Если не получалось сегодня, то добивался, чтобы вышло по-моему через месяц или полгода.

Сколько себя помню, всегда добивался, чего хотел. Я упорным был. Или, как говорили в детдоме,– «упертым». Стремился довести до конца любое из начатых дел. Но силачом никогда себя не считал.

В газетах сейчас частенько попадается сенсационное о малолетних пацанах: кто-то запросто по два больших ведра воды таскает, кто-то плуг за собой тянет, кто-то устанавливает «тысячные» рекорды по отжиманию. За мною таких подвигов не числилось. Но я очень любил силу и восхищался сильными людьми. Настоящими богатырями. Добрыми, красивыми, справедливыми.

Во дворе детдома, еще в Вильнюсе, лежал неподъемный камень. И вот однажды я решил им подпереть дверь. Утром мы проснемся, а дверь с той стороны заперта. И не на замок, а огромным валуном. Что такое? Тогда я объясню, что, пока спали, к нам приходил богатырь и немножко пошутил.

О том, каким таким волшебным образом попаду обратно в дом, забаррикадировав дверь этим булыжничком, я не думал. Все мои мысли занимал исключительно он – мой бездушный и грозный противник.

Ночью выбрался во двор. До силы и мощи подъемного крана мне было еще далеко, поэтому чуть раньше прикинул инженерную разработку поединка, для чего запасся досками, чтобы использовать их как рычаги. Часа два бился над каменным исполином с энтузиазмом и настойчивостью муравья. До сих пор не понимаю, как не переполошил весь детдом: доски ломались с громким треском, похожим на пистолетный выстрел, а в ночи этот звук разносился орудийным залпом. Но все продолжали спать. Я же бился о валун, как рыба об лед. И – о, чудо! – мне удалось его чуточку сдвинуть с места. Самую капельку, всего на несколько сантиметров, но каменная громада подчинилась.

На большее меня не хватило. Помню, чудовищно устав, из последних сил добрался до кровати. Удивить ребят «неведомым богатырем» не получилось. Однако зарождающаяся где-то в недрах моей души тяга к обретению силы этим поражением раздавлена не была. Наоборот, богатырские забавы начали являться ко мне во снах. Вот стволом дерева, будто гигантской палицей, крушу вражескую конницу, вот бьюсь сразу с сотней врагов, вот.

Я очень любил бороться. И не просто один на один, а когда меня пытались намертво прижать к земле двое или трое. Меня ломают, катают по-страшному, а я не сдаюсь, ищу момент сграбастать их в одну кучу, чтобы не вырвались. Это были не злые, хотя и жесткие, особенно когда не на шутку заводились, традиционные детдомовские смотрины ловкости, выносливости и силы. Что скрывать, мы завидовали рельефной мускулатуре настоящих борцов и вырезали из довоенных, непонятно откуда доставаемых книг и журналов их фотографии. Мы мечтали быть такими же, как они,– сильными, красивыми и удачливыми. Мы мечтали найти клад или заработать много-много денег, чтобы купить себе всего, чего захочется. И никто из моих друзей, пусть и в мечтах разбогатевших, не становился куркулем: мол, все – мое, и только мне. Впрочем, подонки, чья сила проявлялась в издевательствах над слабыми и беззащитными, были и среди нас.

Вот с кем мы бились по-настоящему. И никогда их не прощали. Детдом в мою бытность, скажу вам, не то что не отрицал в маленьком человечке человеческое, а подчас подчеркивал. Есть нам хотелось постоянно, и по осени мы отправлялись на садово-огородный промысел. Где картошки накопаем, где нарвем огурцов, помидоров, яблок. Ну что поделаешь, воровали у честных граждан дары природы. Граждане на это были на нас в большой обиде и, если ловили на месте преступления, расправлялись круто.

Но что такое синяки и шишки, разбитые носы и отбитые ягодицы против фантастически вкусной, испеченной на углях картошки? Мизерная плата за царский пир на берегу реки. А самым-самым в тех наших продовольственных акциях, как сужу с нынешней своей взрослости, было вот что: мы никогда подчистую не съедали добытые богатства, хотя бы половину приносили маленьким детдомовцам. Так было, сколько себя помню: старшие всегда заботились о младших.

Кстати, среди цирковых детей похожая картина, что меня как отца очень радует. Есть вещи, которые не объяснить на пальцах. Мы с женой могли бы миллион раз напоминать дочке, как важно быть доброй, заботливой, честной и уметь дружить. Но что вышло бы на деле, я не знаю. Ибо многое, если не все, зависит от «среды обитания». А в плане воспитания в человеке доброты – цирк далеко не последнее место на Земле.

Иногда говорю о себе, что я родом из цирка. Хотя предки мои не имели к цирку никакого отношения.

Вот Люда – она из цирковой семьи, отец ее известный иллюзионист. Анечка наша – тоже из цирковой. Когда меня поправляют – не ошибаетесь ли, товарищ Дикуль, насчет своего циркового родства? – вслух рассуждаю: в детдоме я существовал, а по-настоящему жил, лишь убегая в цирк. Значит, я родом из цирка.

Однажды произошло невероятное. Дирекция очередного каунасского шапито осенью, перед отъездом, объявила конкурс для желающих стать артистами цирка. Узнав об этом, я перестал спать по ночам. Готовился к просмотру.

В то время как раз штудировал книжицу «Фокусы на клубной сцене». Решил, что фокусы меня и спасут. Склеил всевозможные коробочки, навырезал из фанеры «волшебных» кубиков и колечек – подготовился основательно.

Назначенным утром явился в цирк. Не с «черного» хода, а, как и положено конкурсанту, с парадного.

В комиссии сидело человек шесть-восемь во главе с директором цирка. Кто-то из них меня знал. Потому и обязательный вопрос о возрасте облекли в приемлемую для мальчишеского самолюбия форму. Вместо «Сколько тебе лет, мальчик?» спросили: «В каком классе учитесь, молодой человек?»

Я ответил: в шестом,– и сразу же проинформировал, что начну с фокусов.

Когда закончил с фокусами, они попросили показать еще что-нибудь. Например, из акробатики. Я показал. В концовке даже с комплиментом. После этого разошелся и выложил перед ними все, чему пытался научиться. Работал минут тридцать, после чего директор сказал: «Молодец, мы тебя принимаем. Но пока тебе необходимо учиться в школе. Хорошо учиться и заодно окрепнуть физически. А мы пришлем тебе вызов. Жди, скоро пришлем».

Директор не захотел обидеть категоричным «нет» мальчишку, рвение и надежда которого стать артистом были заметны, что называется, невооруженным глазом. Пожалел. И жалость эта родила куда большую жестокость. Не знаю, что бы я придумал, окажись на его месте, но заведомо обманывать – нет, это не по-человечески.

А я ждал. Долго, почти полгода. Всем в детдоме рассказал, что принят в цирк, что я уже циркач и что жду вызова, который вот-вот будет.

Я готовился. Готовил себе одежду. Пока не цирковую, а ту, в которой должен был появится в цирке. Стирал, гладил и вновь занашивал. И вновь стирал и отглаживал до блеска. У меня просто не было другой – только та, что на мне.

С еще большим рвением занялся подготовкой своего тела. Тут меня не надо было упрашивать. К спорту я всегда относился трепетно. Когда был совсем ребенком, то стоило увидеть гантели или гирю, как начинал дрожать в буквальном смысле этого слова – так мне хотелось все это поднять.

Желания подчинить металл с годами не убавилось. Я шел от одного личного рекорда к другому. Хотя рекорд был для меня не самоцелью, а промежуточным, контрольным этапом в накапливании силы. Но и сила ради силы не очень-то интересовала. Мне нужна была сила цирковая – ловкая, гибкая, цепкая, подвижная, приходящая вместе с акробатикой, гимнастикой, борьбой, боксом.

Меня заинтересовал и механизм различных трюков, о которых я вычитывал в книгах. Доставал их где только мог и выискивал любую информацию, которая могла бы дать практический эффект в моей будущей работе. Попутно придумывал что-то свое, исходя из детдомовских возможностей.

И каждый день ожидал вызова. Но его не было и не было.

И постепенно стало стыдно преследовать директора детдома самым важным для меня вопросом: есть сегодня письмо?

Наступил момент, когда я устал ждать и в последний раз убежал из детдома.

Я направился в Москву, в цирковое училище, о существовании которого слышал от многих артистов, не сомневаясь в душе, что меня обязательно примут.

Ехал на поездах, зайцем. Питался, чем придется. Меня отлавливала транспортная милиция – я что-то придумывал или молчал, и пока устанавливалось, кто я и откуда, удавалось дать деру.

Через две недели попал в Москву.

На следующее утро после торжественно-нелегального прибытия на Белорусский вокзал отыскал цирковое училище. В дирекции меня внимательно выслушали. Посетовали, что я чуть-чуть поторопился приехать, потому что лет мне пока маловато для поступления, и попросили предъявить хоть какой-нибудь документ, удостоверяющий мою явно беглую личность.

С документами было туго. Точнее – их вообще у меня не было.

Так из училища я попал в отделение милиции. Там сообразил, что необходимо как можно дольше тянуть время. Если признаюсь, кто я, то через день окажусь в Каунасе. Не покидала надежда, что в мою судьбу все-таки вмешается волшебный случай, все само собой образуется, и меня зачислят в цирковое училище.

Но понятие «милиция» и «волшебство» – взаимоисключающие. И через несколько дней я был возвращен в Каунас.

На какое-то время жизнь потеряла всякий смысл. Воспитатели не узнавали меня и тихо радовались происшедшим переменам. Хорошо, что хоть в покое оставили.

Но детство – оно как ивовая ветка: гнуть – гни, а сломать трудно. Скоро я вернулся к прежним мечтам о цирке и с еще большим рвением занялся спортивно-цирковым самосовершенствованием. Хотя осталась на сердце маленькая зарубочка: впервые в жизни я не смог забыть обмана. Обмана, граничащего с жестокостью и издевательством над святым для меня.

Я сразу повзрослел. Впрочем, нет худа без добра: удар, нанесенный моей психике, оказался далеко не единственным психологическим ударом, которые пришлось вынести в дальнейшем. Но зато он, самый первый, положил начало выработке иммунитета.

Детдомовского выпуска в самостоятельную «большую и светлую» жизнь я не дождался. Упросил бабушку забрать меня домой.

Позволю себе прервать воспоминания Валентина Дикуля ради небольшого и, на мой взгляд, существенного дополнения. И поможет мне в этом его жена Людмила, которой я премного обязан за неоценимую помощь при отборе материала для книги.

Сам Дикуль рассказчик непростой. Во-первых, у него никогда не бывает времени на «просто» разговоры. Во-вторых, как только что-то выходит не по нему, так тут же следует убийственная фраза: «Я точно не помню, спроси у Люды, она все знает».

Люда однажды «объяснила» мне Валентина:

– И не надейся, он никогда не расскажет о себе всего. Что-то вспоминать постесняется, а что-то, по-твоему важное, представляется ему второстепенным и, значит, не заслуживающим траты времени, которого у него просто нет.

Я попросил: «Люда, расскажи для начала то, что он никогда не скажет о себе вслух, но и не вычеркнет из итогового варианта книги».

Загадочная женщина (а «звание» это у Людмилы Дикуль официальное. В программе, посвященной 100-летию отечественного цирка, семейный номер Дикулей объявлялся так: «Самый сильный человек планеты со своей загадочной женщиной-факиром») сотворила вполне земную улыбку и задумалась.

– Валентин о своем детстве много говорил? – спросила она чуть погодя.

– Не очень,– ответил я.

– О том, как деньги зарабатывал, когда бабушка забрала его в последний раз из детдома, было?

– Я так и думала. Слушай. Валя, ко всему прочему, обладает фантастическим чутьем на всякую технику. Я бы сказала, чутьем врожденным, ибо нигде этому делу специально не обучался. Когда бабушка взяла его из детдома, подрабатывал тем, что ремонтировал мотоциклы. И делал это настолько мастерски, что люди не верили, что здесь поработал четырнадцатилетний мальчишка. Клиентуру ему поставлял человек, который профессионально занимался ремонтом. Когда тому попадался мотоциклетный лом, своего рода безнадежный случай, что, естественно, было ему невыгодно – он за то же самое время успевал три-четыре машины отремонтировать,– то клиент переадресовывался к Дикулису.

Товарищ приходил и спрашивал: «Можно мне увидеть мастера Дикулиса?» «Почему же нет, пожалуйста»,– говорили ему и вызывали Валентина. Клиент, видя перед собой подростка, проявлял нетерпение: «Мальчик, мне нужен твой папа, позови-ка его побыстрее».

– «Вам кого? Валентинаса Дикулиса? – спрашивал мальчик. – Оставляйте мотоцикл, придете за ним через пару дней».

В назначенный срок владелец получал починенный аппарат, долго опробовал его, опасаясь подвоха, не веря, что мальчишка оказался способен вернуть машину к жизни.

Но мотор работал, значит, школьник Дикулис на жизнь заработал.

. Итак, я дома. У меня два основных дела: учеба в школе и продолжение циркового самообразования. Правда, приходилось иногда подрабатывать – не быть же мне, взрослому человеку, на иждивении у бабушки.

– Извини, что перебиваю, но чем ты подрабатывал?

– Чинил разную дребедень. В общем, это неинтересно, да и к делу никакого отношения не имеет.

Главное, подчеркиваю,– учеба и цирк.

Вдобавок увлекся атлетической гимнастикой, или попросту говоря – культуризмом. В Литве в те годы был настоящий бум по «деланию собственного тела». Я помогал организовывать новые клубы, много времени уделял тренировкам. Таких шикарных тренажеров, как сейчас, у нас, конечно, не было. Гантели, гири, штанга, резина – вот с чем работали.

Через вполне понятное желание мужественно выглядеть, иметь осанку героя, я пришел к пониманию практических выгод бодибилдинга. Цирковая работа без знания, на что способны твои мышцы, без уверенности в собственном теле обречена на неудачу. Со временем я научился акцентировать нагрузки на ту или иную группу мышц, разобрался, какие веса могу осваивать без особого риска получить травму. И потихоньку становился профессионалом по отношению к самому себе.

Эксплуатация собственного тела требует постоянного контроля над эмоциями, и это необходимо знать каждому человеку. К сожалению, большинство людей обращаются с телом, как с вечным двигателем, рассчитанным на космические нагрузки. Когда вижу такое, особенно среди молодых, хочется крикнуть: «Опомнитесь, самоубийцы! Тело – друг ваш, а не враг. Помогите самим себе прожить дольше, счастливее и результативнее!».

Нет, не слышат, не хотят понимать. Пока беда не прихватит, не тряхнет так, что мозги зазвенят, и страх – что будет со мною завтра? – не заставит содрогнуться.

Я очень не люблю слово «поздно», от него разит безысходностью.

Умом-то понимаю, что, конечно, «лучше поздно, чем никогда», но если бы хоть раз в жизни зациклился на «никогда», то остался бы калекой на всю жизнь.

Я также против неоправданной, идущей от эмоций спешки в любом деле. Поспешай, не торопясь – в простой мудрости опыт многих поколений.

И. ненавижу нравоучения. Особенно в свой адрес. И прошу, не восприми только что мною сказанное как мораль, прочитанную Дикулем с высокой трибуны. Каждый человек – творец своего счастья. Это та самая правда, которая не поддается ревизии. И каждый сделает столько в своей жизни ошибок, сколько предназначено ему судьбой. Но я против «сверхлимитных» ошибок, получающихся от элементарного невежества или, что еще хуже, слабости духа. Потому и говорю всем: заставьте себя принять за аксиому необходимость здравой силы, не дожидаясь тревожного звонка.

А то поздно будет.

А там и до «никогда» один шаг.

– Валя, ты ведь попал в это самое «никогда» через мгновение после того, как лопнул штамберт. Тринадцать метров свободного падения без страховки – у тебя получился стопроцентно смертельный трюк, что называется, без вариантов.

– Выражайся точнее,– чуть дрогнувшим голосом поправил Дикуль.– Смертоносный, несчастный случай.

Глава 11 — Всем смертям назло

Уму непостижимо – я артист цирка!

Меня приняли в цирковой кружок одного из каунасских клубов. В нем много детских секций – танцевальная, хоровая, театральная. Зато в нашей занимаются и взрослые – цирковых кружков в городе немного. И мы все слегка помешаны на цирке.

Моя настольная книга теперь – «Цирк на клубной сцене». Не торопясь, воплощаю в жизнь задуманное: делаю номер «воздушный гимнаст». Смастерил несложную аппаратуру. Привыкаю работать на высоте. Сначала на небольшой – два-три метра. По мере доводки трюков забираюсь выше и выше.

Как же я волновался, когда впервые предстояло показаться на публике, до желудочных спазмов, честное слово.

Не забыть первые аплодисменты. До того засмущался, что чуть про комплимент не забыл.

Но недолго длилось мое счастье.

Шел концерт в каунасском Дворце спорта, посвященный какому-то празднику. Работал номер на тринадцатиметровой высоте. Ничто не предвещало беды, я чувствовал приятный артистический кураж и уверенность, что сделаю все, как надо. И никто не мог предположить, что вдруг лопнет штамберт – это такая стальная перекладина, на которой крепится аппаратура и страховка.

Даже не успел сообразить, что случилось. Последнее, что помню,– противный металлический щелчок, и, как был пристегнут к аппарату, так вместе с ним и полетел вниз.

Я и раньше ломал себе руки и ноги. Но то, что произошло со мной в тот день, означало лишь одно – смерть. Как умудрился выжить, мне сказать трудно. Спасибо моим друзьям-артистам и врачам. Обошлось без особой паники, и машина скорой помощи быстренько доставила меня в городскую клиническую больницу.

Компрессионный перелом позвоночника в поясничном отделе и черепно-мозговая травма – таков был диагноз врачей.

Почти неделю провел без сознания в реанимации. Когда пришел в себя, все равно будто еще не родился. Взгляд фиксировал окружающую среду, однако мозг был не в состоянии расшифровать поступающую информацию. Я не осознавал, что творится со мной и вокруг меня. Я жил и одновременно находился в коме.

Вот такие невеселые дела.

Затем – больничная палата нейрохирургического отделения больницы. Это сейчас в палатах для простого народа по две койки, три, ну максимум четыре-пять. А тогда было много больше. Не стану уточнять сколько, стыдно.

Окончательно понял, что собой представляет мое тело, месяца через три-четыре.

Полная нечувствительность ниже пояса поначалу убила во мне все эмоции. Я не верил, что такое с моим телом вообще возможно.

Вот они, мои ноги, лежат, как вещи, мне не принадлежащие. Их можно колоть иголкой, резать ножом – я не чувствую боли. Медсестра, поправляя мои родные ноги, передвигает их, как бревнышки. А ведь это мои, мои ноги, которые мне так нужны!

Не уверен, что превозмог бы неподвижность, будь мне лет тридцать. Скорее всего не сумел бы психологически перешагнуть через закостеневшее в сознании, что возможно, а что невозможно.

Но лет мне, непоседе, было ровно вполовину меньше, по характеру я оставался детдомовцем, а нам судьба никогда и ничего не преподносила на блюдечке с голубой каемочкой – мол, бери, глотай. Нет, сначала возделай, пот пролей и лишь после получи свое.

И я начал, как говорили больные из нашей палаты, чудить. Поднимал все, до чего мог дотянуться, стул балансировал, отжимался до одури.

Отжиматься по всем правилам, это когда все тело вытянуто в струнку и только руки работают в локтевых суставах, я, конечно, не мог. У меня тела-то как такового не было. Перекатывался на живот и качал мышцы рук, груди и спины.

Попросил ребят из цирковой секции принести резиновый жгут и гантели. Из жгута получился отличный эспандер. Но плохо, что резина, срываясь с рук, громко хлопала, а гантели, ударяясь друг о дружку, ощутимо звякали. На непонятные звуки прибегали медсестры и постоянно увещевали: что ж я такой-сякой бессовестный. Вместо того чтобы спокойно лежать и набираться сил, вытворяю черт знает что, других больных беспокою.

Но просто лежать, означало потерять последние силы. Не знаю почему, но эта элементарная истина.

Когда врачи при обходе усматривали мои спортивные игрушки, то процесс увещевания продолжался. Говорилось мне приблизительно следующее: «Мальчик, нельзя быть таким беспокойным. Вот смотри, тот товарищ лежит здесь столько-то, этот –. столько-то. А вон тот, у окна, у нас уже в четвертый раз, в общей сложности пролежал два года. Ты не волнуйся, все, что в наших силах, мы сделаем. Будешь передвигаться в коляске, научишься обслуживать себя, найдешь работу по душе. Все образуется. Только веди себя приличнее».

Сердцем я понимал, что нужно готовиться к жизни в инвалидной коляске. А разумом – нет. Не мог представить себя в ней.

Почти не расставался с гантелями и резиной. Уставал так сильно, что мгновенно проваливался в сон.

И постоянно искал, как оживить ноги. Начал с того, что привязывал к ним веревочки, затем, используя как блок спинку кровати, дергал и дергал их, ожидая, что вот-вот появится хоть какое-нибудь ощущение принадлежности моих ног к моему организму.

Начал придумывать различные простенькие приспособления, чтобы систематизировать это дергание, пока окончательно не пришел к выводу, что все мои усилия по техническому оживлению нижних конечностей никогда не приведут к искомому результату.

Тут требовалось нечто другое. К примеру, какой-нибудь импульс от здоровой половины тела к мертвой.

Но какой импульс? Как он выглядит? На эти вопросы ответа у меня не было.

А пока читал медицинские книги и укреплял мышечный корсет. Прежде всего спины. Подсознательно, еще не разбираясь ни в нюансах анатомии, ни в тонкостях своей травмы, знал, что спина должна со временем защититься железной силой мышц.

Очень много читал по медицине. Книги мне приносили родственники других больных. Я был самым молодым в палате, и остальные хотя и подшучивали, не воспринимая всерьез мое физкультурно-спортивное рвение, но помогали, ибо внутреннее единение попавших в беду людей – очень сильная штука. Оно и родственникам передается. Вот и взяли они шефство над разбившимся юным циркачом.

Нет, сначала такого не было: мол, принесите мне, пожалуйста, такую-то книгу, она мне необходима для занятий. К четкому и продуманному отбору литературы я пришел много позже.

В первую очередь проштудировал институтский курс по строению человеческого тела. Затем принялся за анатомию мышц и биомеханику. И все это – по очень узкой специализации, связанной непосредственно с переломом позвоночника.

Выписали меня из больницы через восемь месяцев инвалидом первой группы.

Выехал я из больницы на инвалидной коляске.

С месяц сидел дома. Не мог заставить себя появиться на улице. Казалось, что все меня, молодого и несчастного, жалеют. А жалость я на дух не переношу. Обижает она меня страшно.

Первое время бабушка обслуживала. От мысли, что она столько времени тратит на меня, а я мало чем могу ей помочь, становилось еще горше.

Однажды не выдержал и поехал на своей коляске во Дворец культуры профсоюзов. Подняли меня люди прямо в кабинет к директору. И там меня прорвало. Я сказал: «Помогите мне найти себя. Не могу жить без Цирка. Я организую вам самодеятельный цирковой кружок, я знаю, как это делается. Мне не нужно никаких денег. Реквизит сделаем сами и сошьем костюмы. Только дайте возможность заниматься. Не гоните».

Гнать меня, как выяснилось, никто не собирался. Директор, ошарашенный моим монологом, только спросил, кто я и откуда.

Рассказал ему о всей своей жизни. Он молча, не перебивая и не косясь на мою коляску, выслушал и дал мне надежду: «Не волнуйся, поезжай домой. Что-нибудь придумаем».

На следующий день мне сообщили, что ждут во Дворце культуры. Вопрос об открытии циркового кружка решился. Я был назначен его руководителем, и мне даже положили жалованье.

Если вспоминать, то рождался-то я не единожды.

Сначала, понятно, как и все.

Затем – когда в Каунасе меня приняли в цирковую секцию.

Когда вернули к жизни, после того как упал с тринадцатиметровой высоты.

Когда мне, инвалиду-колясочнику, разрешили создать цирковой кружок.

Когда впервые почувствовал собственные ноги, хотя это и противоречило научно обоснованным предсказаниям до боли родной медицины.

Когда, заново рожденный цирковым манежем, сотворил свой первый трюк.

Когда меня спрашивают: счастлив ли? – всегда отвечаю: да, я очень счастливый человек. Ибо столько раз рожден, что не имею права не быть счастливым.

Взять, к примеру, мое внутреннее состояние, когда приступил к набору учеников в самодеятельную труппу.

Я, «безногий» инвалид, испытывал чувство полета. Забыл, что такое стесняться своей беспомощности, и каждый день, крутя руками колеса инвалидной коляски, гордо мчался с одного конца Каунаса на другой – из дома на работу.

Моя работа. Мне сейчас даже себе трудно объяснить, что я испытывал, обретя любимое дело, без которого, честное слово, просто не смог бы жить.

А начал с того, что объявил конкурсный набор. Начертил, нарисовал, написал плакатики-объявления, и затем мы с друзьями оклеили ими пол-Каунаса, развезли их по всем школам города.

Возраст юных абитуриентов, желающих стать циркачами, колебался от семи до семнадцати лет.

Был экзамен. Прежде всего смотрелась фактура – кто как выглядит, после – кто что умеет из физических упражнений. Я давал задание. На силу, на ловкость, на пластику. Из двухсот желающих отобрал пятьдесят. На большее число не нашлось бы помещения. Директор ДК для «цирка» и так выделил апартаменты, какие я и не ожидал заполучить.

Мы начали трудиться.

И очень скоро я почувствовал, что нужен моим ученикам. Ты вправе спросить, на основании чего Дикуль сделал такой вывод. Скажу. К тому моменту я стал немножко психологом и научился различать искренность и псевдоискренность. Помню внимательно-добрые глаза ребят, а то и ненасытные их взгляды, требовавшие – еще, еще, еще работы.

Иногда я забывался в сиюминутном рвении показать трюк, который у них не получался или который не мог толком им на словах объяснить, и вываливался из коляски. Но не было такого, чтобы хоть раз это мое неуклюжее падение вызвало у них улыбку или смешок. Нет, лишь сострадание и сочувствие, которые по отношению к себе я, правда, тоже не принимал. Мы сразу договорились: я – такой же, как и они, только чуть ограниченный в движениях. Что есть, то есть.

В то время я искал по библиотекам и магазинам любые книги, посвященные цирку. Запоминал прочитанное, делал выписки, на основе старых трюков придумывал свои, пригодные для нашего самодеятельного цирка.

За ночь, начитавшись до синих кругов под глазами, под утро, будто в беспамятство, проваливался на несколько часов в сон. И, разбуженный каким-то внутренним будильником, мчался на своей коляске в ДК. Ребята ожидали меня перед входом, заносили на руках в зал, и начиналась самая упоительная в мире работа, начинался наш любимый цирк.

А когда они, измочаленные физическими нагрузками и еле-еле переставлявшие ноги (как я сам когда-то!), разбредались по домам, я начинал свою тренировку. В такие минуты я желал одиночества, не хотел, чтобы кто-либо наблюдал за моими страданиями.

Вскоре наловчился передвигаться по залу на костылях – как на ручных ходулях, сохраняя равновесие и волоча бесчувственные ноги по полу. Когда впервые этот почти цирковой трюк мне удался, я был безмерно рад. Ведь то был мой первый реальный шаг к возвращению на арену.

Каждый день я истязал себя ходьбой на костылях до потери сознания.

Впрочем, со стороны то, что я делал, очень отдаленно напоминало обыкновенные человеческие шаги. Ловил момент равновесия, выбрасывая бедрами вперед то правую ногу, то левую.

Сначала падал, как заведенный. И было безумно трудно вновь подняться на костыли.

Первое время боялся уползать с гимнастических матов. На жестком и скользком паркете разбился бы в два счета. Но иногда и на матах минут по тридцать ползал в бессильной злости, скрипя зубами, ибо никак не удавалось «вбросить» тело в костыли.

Напряжение испытывал неимоверное: судороги сводили руки, шею, спину. Постоянно сам себя заставлял работать, и это, конечно, отнимало много нервной энергии. Когда наступал конец сегодняшним ресурсам организма, то, в очередной раз рухнув на маты, тут же засыпал. Утром меня, вроде бы как неживого, находили уборщицы. Пока они не разобрались, что к чему, то пугались моей мертвой неподвижности и, боясь дотронуться, вызывали «скорую».

Все силы уходили на то, чтобы встать на ноги. Каждый день экспериментировал над собой. И сейчас, когда путь этот выстрадан мною «от и до», когда создана научно обоснованная система восстановления, я вижу, сколько в свое время переделал лишнего. Но иначе и не могло быть. Ведь тогда никого не было рядом – ни врача, ни шамана – кто мог бы дать единственно верные рекомендации: делай то-то и то-то, и получишь такой-то эффект.

Например, я и на костыли-то встал не с бухты-барахты, как если бы эта идея осенила меня в одночасье, а долго и упорно готовился к исторической для меня акции. Прежде всего укрепил мышцы плечевого пояса. После, лежа, до звериного рефлекса наработал координацию движений. И только тогда перешел на брусья, еще и еще закрепляя в мышечной памяти все фазы каждого движения. На брусьях же тренировался с грузом, привязанным к ногам.

Не помню, когда и при каких обстоятельствах сделал первый шаг. Я помнил, если бы он, этот долгожданный шаг, нежданным подарком свалился с небес, возникнув из ничего. Лежал-лежал человек и вдруг пошел. Я же годами нарабатывал шаговое движение и был уверен, что рано или поздно оно получится, и никогда не ставил перед собой цель – вот просто сделать этот самый первый шаг.

Я был уверен, что сделаю его. Цель была более общая, что ли, и глобальная – заново научиться ходить.

Зато прекрасно помню, как впервые почувствовал ноги. Но опять же это произошло не вдруг и не сразу и означало, что количество (в данном случае время, потраченное на тренировки) наконец-то перешло качество.

В Каунасе я подружился с одним врачом. Он был старше меня, но обращался он со мной не как старший с младшим, а на равных. Он слыл опытным врачом-практиком и должен был бы знать, что я уже никогда не пройдусь на своих двоих. Окажись кто из специалистов на его месте, тоже ни в жизнь не поверил бы в мое второе рождение. И он, согласно законам существующей медицины, не верил. Но все равно чего-то ожидал. Во всяком случае, мне сейчас так кажется. Может, я и ошибаюсь, но зачем тогда не раз и не два он напоминал мне, что когда на человека обрушивается огромная радость, то она может запросто убить его. И очень важно в тот момент не оказаться одному, рядом обязательно должны быть люди, чтобы было с кем поделиться взрывающей твое сознание радостью.

Я ему говорил в ответ, что уж если меня не убила беда, то приди оно, мое счастье, этот эмоциональный удар выдержать будет полегче, чем предыдущий. Он продолжал разговор: «А не сойдешь ли с ума от счастья, вдруг научившись заново ходить, ты ведь только об этом и думаешь каждый день?». «Тогда я умру самым счастливым человеком на свете»,– отшучивался я. Но мысленно продолжал: «Черт возьми, а вдруг и взаправду умру? Нет, большей несправедливости нельзя придумать, чушь какая-то. ».

Я не умер от счастья, заново обретя ноги. Хотя физиологический процесс восстановления их чувствительности протекал очень тяжело.

Летом, на шестой год после травмы, я вывез свой самодеятельный цирковой кружок на школьные каникулы в город Ниду. Мы разбили палаточный городок, сделали маленькую арену, репетировали с утра до вечера.

В один из дней у меня резко подскочила температура, тело налилось страшной тяжестью. Не мог ни есть, ни пить, ни тем более держаться на костылях. Я даже не мог сесть в коляску. Чувствовал, что-то со мной происходит. Не уходило жжение в позвоночнике. Боль ломала суставы, рвала судорогой мышцы. То и дело я терял сознание, а когда приходил в себя, не узнавал – где я, что и кто со мной.

В беспамятстве я метался по кровати, и ребятам приходилось наваливаться мне на руки, чтобы я не упал на пол. Они, конечно, вызвали врачей, но те так и не отважились забрать меня в больницу, боялись, что не выдержу транспортировки. Была еще одна причина, почему они этого не сделали: никак не могли поставить мне диагноз. Симптомы болезни ни под что ими знаемое не подходили. На инфекционника – самое страшное – я похож не был, и в конце концов они пришли к выводу, что тут замешана моя травма.

Кризис наступил на третий день. Я окончательно пришел в себя. Не было сил даже рукой шевельнуть или голос подать.

А через день наступило прозрение. Я попробовал встать на костыли и вдруг – да-да, именно вдруг! – почувствовал работу четырехглавой мышцы бедра, двуглавой! И – наконец-то! – не механическое, как бы потустороннее, без моей воли, а естественное замыкание коленных суставов при шаге в единую работу мышц.

Да, произошло самое невероятное – потекла жизнь по моему спинному мозгу. И если раньше, когда в мои ноги втыкали иголки, я ощущал лишь мускульный тычок, то теперь при той же процедуре испытывал боль. Пусть очень отдаленную, какую-то проблесковую, будто свет маяка, но боль. Самую долгожданную, самую прекрасную и самую сладкую боль в моей жизни!

Через две недели я отбросил костыли и передвигался при помощи двух легких палочек.

Я ходил! Сам, на своих двоих!

Чуть раньше сказал, что не ставил задачу сделать первый шаг. Пожалуй, не так это, не суть верно.

Были у меня цели. Я не задумывался, выполнимы они или нет. Я делал дело. Устанавливал свои маленькие рекордики. Что-то сегодня, что-то завтра, что-то послезавтра. Так, мелочевка. Например, сегодня на три отжимания больше, чем вчера. А в разнице между прошлым и настоящим – как раз и есть та искорка, без которой невозможен огонь, освещающий движение вперед.

Я представлял дни ступеньками, ведущими вверх. Одна, вторая, пятая, двадцатая, сотая.

Спроси меня тогда, куда приведет меня эта лестница, не знаю, что ответил бы. Но подумал бы наверняка о цирке.

Когда сделал первый шаг на костылях, еще не чувствуя ног, то сказал себе: я буду выступать.

Когда, забыв про костыли, учился ходить с помощью палочек, то думал уже о том, что именно буду делать на арене.

Я понимал, что никакая медицинская комиссия, даже самая прогрессивная, не выдаст мне разрешение вернуться в цирк воздушным гимнастом. Исполни я хоть суперпрограмму, которую никто не делал, не разрешит, и точка. Предстояло придумать что-нибудь новенькое. И в то же время сугубо мое.

Долго ломать голову над этой проблемой не пришлось. Решил стать силовым жонглером. Сказалась постоянно живущая во мне любовь к доброте и справедливости сильных людей, которые приходят на помощь к попавшим в беду.

Наступила пора чуть ли не заучивания наизусть и зачитывания до дыр книжек «Силачи в цирке» и «Рекорды прошлого». Я задумал побить все существующие рекорды цирковых силачей. Неважно – из прошлого или из настоящего.

Ради этого предстояло стать самым сильным. Хотя для цирка «самым-самым» в плане силы можно было и не становиться. Достаточно фигуры Геракла и артистичной работы с приемлемыми весами. Абсолютное большинство силовых жонглеров рассуждает приблизительно так: манеж – не олимпийский помост, а цирк – не спорт, тут медали не дают. К тому же чем тяжелее реквизит, тем короче жизнь артиста, на максимальной нагрузке долго не протянешь. Но, увы, я ничего не мог с собой поделать, разучился жить и работать в щадящем режиме.

Семь месяцев – было это в 1966 году – я проходил с палочкой, продолжая руководить самодеятельным цирковым кружком и потихоньку готовя свой номер. Для этого мне необходимо было создать крепкие ноги и спину. Плечи, руки, грудь за годы «безножья» я натренировал неплохо. Вновь обратился к атлетической гимнастике. Составил систему упражнений уже не как для больного, а как для здорового человека. Конечно, хотелось сделать тело не только сильным, но и красивым, с мышцами на загляденье. Однако добывание красоты не превратилось в самоцель. Все мои занятия были посвящены одному набору суперсилы.

Утверждаю, что каждый человек может сделать абсолютно все, что в его человеческих силах.

Повторяю – Абсолютно все.

Только поверьте в себя.

И обязательно доведите до конца начатое, как бы трудно и тяжело вам ни было.

И вы победите. Обязательно победите.

Но всегда помните: цель, к которой стремитесь, должна быть справедливой и нужной людям. Вот о чем прошу вас никогда не забывать.

Простите за эту маленькую лекцию, но не сказать, о чем постоянно думаю, было бы неправильно.

И еще о главном: хочу напомнить здоровым и сильным – проявите сострадание к слабому, больному, несчастному. Поделитесь с ним частичкой своего «Я». Дайте ему хоть малость той уверенности, которой обладаете.

Ибо уверенность – это и есть жизнь, уверенность в себе самом, в людях, которые тебя окружают, в завтрашнем дне.

Я не идеалист, не слепец и не мечтатель и вижу, как трудна она, эта самая наша жизнь. Злые очереди в магазинах; колбаса, которой брезгуют бездомные кошки; отравленный воздух больших городов; нищета, на грани которой находятся сотни тысяч семей.

Не спрашиваю вас, каково в этом обездоленном обществе инвалидам.

Люди, так будьте же милосердны!

Я верю, что возродится российский человек, превратится из «внутреннего» раба в гражданина, любой, поступок которого будет освящен чувством собственного, человеческого достоинства и состраданием к ближнему. Не знаю, сколько на это потребуется лет, а может, и поколений, но будет это, будет! Иначе нельзя. Иначе опять наступит время звонких рапортов, что инвалидов и малоимущих в великой России – единицы.

То, как было, не должно повториться. Никогда. Но если на секунду представить такое возвращение возможным, первый скажу: не знаю, кто мы, как называть нас, но мы – не люди. И даже не самоубийцы. А какие-то низшие существа, без названия, роду и племени.

Вот почему очень часто начинаю свои публичные выступления словами: «Люди, останемся людьми!» И дай Бог, если хоть до одного из сидящих в зале дойдет мой призыв, воспринятый не как дежурная, соответствующая сегодняшнему дню фраза, а как крик, рвущийся из сердца.

Вновь забираю у Дикуля эстафету повествования. Хотя в данном случае скорее подходит – вынужден забрать. Сколько раз просил его рассказать о его Центре, столько же раз слышал в ответ: «Рассказать не могу. Приезжай, сам все увидишь».

В центре Валентина Дикуля, официально называемом «Российский центр реабилитации больных со спинномозговой травмой и последствиями детского церебрального паралича», сейчас бываю чуть ли не каждый день.

Помню, когда в двухэтажном здании, только-только Валентину переданном, было пусто и гулко, многое надо было перестраивать и переделывать, и Дикуль, не похожий на себя, какой-то взъерошенный, суматошный, крикливый и нетерпеливый, являл в одном лице и прораба, и экономиста, и архитектора, и администратора.

Он без конца сыпал названиями стройматериалов, с гордостью объясняя, что с кем-то договорился и достал какую-то фантастическую плитку, которой выложит бассейн, первый в Союзе бассейн для инвалидов. И в том бассейне будет специальный лифт, с помощью которого инвалиды, прямо из колясок, будут попадать в воду и доставляться обратно.

Апрель 1990 года. Работаем над книгой в Центре реабилитации Валентина. Новорожденная парковая зелень успокаивает глаз и душу. Через дорогу высится; многоэтажная коробка Останкинского телецентра, — олицетворяющая электронную суматоху городской цивилизации. А тут властвует покой.

Дикуль предупредил: «Освобожусь минут через пятнадцать. Новый тренажер доделываем, нужно кое-что изменить».

Я знал, что во время доделывания чего-нибудь теребить его вопросами, не относящимися к этому самому «доделыванию», без толку,

Решил пока погулять по Центру. Не был здесь месяца три и обалдел от происшедших здесь перемен.

Первый тренажерный зал. Светлый, будто солнечная поляна. И на этой поляне в тысячу двести квадратных метров – шестьдесят сверкающих отполированным металлом тренажеров, придуманных Дикулем. Самых разных. На все группы мышц. Треть из них – вот сию минуту – в работе.

Больным помогают родители и инструкторы Центра. Родители по истечении курса разбираются в методике не хуже инструкторов.

Тысяча человек за день – такова пропускная способность Центра. Пока – чуть меньше.

– Когда будет гостиница, то сможем выйти на максимум помощи,– будто читая мои мысли, произносит кто-то рядом. Оборачиваюсь. Мне приветливо улыбается женщина средних лет. Когда я входил в здание Центра, то видел ее за столиком главного администратора.

– Валентин Иванович попросил, чтобы я сопровождала вас, вдруг появятся вопросы. – Голос такой же мягкий, как и улыбка.

Знакомимся. Мою провожатую зовут Нина Семенова.

– А вот и мой тренажерный зал,– произносит она перед дверью, на которой наклеен разноцветно-кричащий, в стиле диско, плакатик: «Атлетик-клуб имени Дикуля».

И я увидел уютный тренажерный зал аппаратов на двадцать, бесчисленно отраженных в стенных зеркалах.

– Значит, обогнали,– недовольно пробасил невесть откуда появившийся Дикуль, сразу же возникший во всех зеркальных измерениях.– Я ему (это мне) хотел свои любимые апартаменты на десерт продемонстрировать, а теперь – никакого эффекта.

– Эффект полный, Валя,– сказал я.– Только никак не могу взять в толк: все это – роскошь, простому человеку, в общем-то, непривычная, да и преждевременная, наверное. Или все-таки необходимость?

Нина Семенова, сославшись на неотложные административные дела, неслышно растаяла в прямоугольнике коридора.

– Ты опять забыл,– назидательным тоном продолжил Дикуль,– если есть возможность, то лучшее надо давать людям обездоленным. Им во сто крат хуже, чем нам с тобой. И я хочу, чтобы все в этом доме было самого высшего класса. И сделаю это, можешь быть уверен, сделаю.

Повода, чтобы засомневаться в серьезности намерений директора Центра, у меня не было. Полтора миллиона рублей уже стоила эта незаконченная первая очередь.

За шесть миллионов Дикуль планировал пристроить «крыло» второй очереди. Государство, похоже, давало. И больше миллиона рублей пришло на счет Центра пожертвований от граждан и организаций. Деньги переводили и самые бедные из инвалидов – кто три рубля, кто пять, кто десять. Когда Дикуль рассказывал об этом, голос его дрожал от волнения.

– Вот подойдет срок, я закажу огромную каменную доску, знаешь, из белого, благородного мрамора, высотой в полвестибюля, и напишу на ней имена всех, кто хоть чем-то помог становлению центра. Эти люди достойны того, чтобы знал о них всяк сюда входящий.

– По-моему, ты ошибаешься в выборе формы,– сказал я.– На таких досках, установленных почти в каждом официальном здании, мы привыкли видеть имена тех, кто ушел оттуда на фронт и не вернулся. Согласись, все-таки есть в нашем восприятии стереотипы, идею которых менять не то чтобы кощунственно, но неэтично, что ли.

– Хорошо,– неожиданно легко согласился Дикуль.– Я закажу тогда очень красивую книгу в дорогом переплете и впечатаю все имена золотыми буквами. Пускай с них и начнется летопись нашего центра.

Этот монолог Дикуль произносил «на полном скаку». По другому назвать нашу спринтерскую экскурсию по Центру нельзя.

Валентин распахивал передо мной двери строящихся или ремонтируемых комнат, залов, кабинетов, саун, операционных, массажных. И злился, если дверь была заперта, а он никак не мог найти нужный ключ в звенящей связке и сердито говорил мне:

– Ты, самое главное, не торопись. Сейчас я тебе все покажу и расскажу.

Наконец ключ находился, и дверь открывалась.

Дикуль, ласково поглаживая шершавые стены (если попадали в еще незавершенное строительство), ждущие «полезной для глаз» краски, объяснял, что здесь будет, и я чувствовал, что мысленно он уже в будущем.

Хотя и завершенного было уже немало.

Бассейны, поставленные на профилактику, вот-вот должны наполниться водой. На бортике малого, пятнадцатиметрового, я с удивлением увидел искусственную елочную гирлянду. Дикуль мгновенно среагировал на мой немой вопрос.

– Инвалиды делают. Трудотерапия. Правда, не от хорошей жизни, но как иначе? Ты знаешь мой принцип: за лечение не берем ни копейки. Где разместиться больным, продумали: люди, приезжая в центр со всех концов страны, живут или в гостиницах, или на частных квартирах. Но финансовые возможности у всех разные. А платить надо. Вот и договорился с соседней фабрикой, что будем брать у них посильную работу. Больные проводят в центре, считай, целый день. Утром наш автобус забирает их, вечером развозит. Ну а в перерыве между процедурами и занятиями, кому необходимо хоть немного заработать, пожалуйста, фабрика заказ дает. Кстати, ты ж столовую нашу не видел? Идем скорее.

И мы опять помчались. Теперь на второй этаж. Попутно Валентин успел переброситься парой фраз со сборщиками, которые доводили до механического совершенства придуманный им новый тренажер.

– Запатентован? – спросил я.

– Оставь,– отмахнулся Дикуль.– Центром по-настоящему некогда заняться – первая половина дня уходит на заседания в Верховном Совете, а ты хочешь, чтобы я на эту ерунду время тратил. Буду посвободнее, тогда и запатентую. Если к тому времени идею не сопрут и по миру не протиражируют, – улыбнулся он.– А я новый придумаю. И хочешь верь, хочешь нет, но в себе такую творческую силу чувствую, столько во мне разных идей, что дострою Центр и займусь воплощением идей в жизнь. Закроюсь в кабинете и каждый день буду выдавать по тренажёру или оригинальной системе упражнений. Не слабо, да? Когда устану или иссякну, дочку с женой возьму и пойдем по парку прогуляться, воздухом подышать. В ста метрах отсюда знаменитый Шереметьевский дворец, так у меня нет времени до него дойти.

И не будет,– подумал я. – Во всяком случае, в ближайшем будущем.

И тринадцатичасовой его рабочий день продлится минимум на ближайшее десятилетие, да и то если у Дикуля хватит сил выдержать эту непосильную для обыкновенного человека гонку. Но мне думается, хватит. Наоборот, он на ходу заряжается работой, как аккумулятор автомобиля. А если простаивает в праздности, то разряжается.

По собственному опыту знаю, что «разрядившийся» Дикуль становится ужасно тяжелым в общении человеком – раздражительным, сварливым. Благо, это состояние приходит к нему редко и по большей части случайно, когда вдруг не состоялось ранее планируемое мероприятие и он не знает, за что теперь хвататься.

А различных дел у него всегда невпроворот.

Уйму времени отнимают депутатские заботы.

Месяцами он разрывается между Кремлем и своим Центром. На цирк его, понятно, уже не хватает. Программа идет без него. Когда в цирк все-таки попадает, в фойе его узнает народ, и по залу мгновенно проносится: «Дикуль здесь, может быть, выступит».

Во время экскурсии по Центру он сказал, что скоро начнет усиленно тренироваться, готовя свой номер для новой программы московского цирка на проспекте Вернадского.

Я ответил, что не верю.

Он обиделся и сказал:

– Раз так, иди и смотри Центр сам, я занят.

– А как же столовая? – спросил я.

– Столовую покажу, а после – я занят, – пробурчал Валентин.

– Почему не веришь-то? – как бы невзначай поинтересовался после некоторой паузы.

– Давай считать,– предложил я. – Депутат Верховного Совета – раз, недоделанная первая очередь – два, вторую очередь Центра вводить – три, а пятнадцать гектаров, выделенных тебе правительством под строительство суперсовременного и принципиально нового центра, по твоим задумкам больше похожего на город Возвращенного здоровья, нежели на медицинское учреждение – это что, в свободное от работы время?

– Ты же знаешь, что цирк бросить не смогу.

– Знаю. Но ни тебе, ни мне, ни твоим потенциальным зрителям от этого не легче. Ведь не можешь себе позволить хотя бы в месячное заграничное гастрольное турне из Москвы отлучиться. Вот и весь сказ.

– Любишь ты по больному, – отрывисто бросил Дикуль. – Ни капли сострадания. Впервые такого человека встречаю. Ладно, смотри, столовая наша.

Небольшая комната, согретая ароматом свежего хлеба, уютная, как и все в этом доме. Деревянные резные столы, стулья, длинные, на несколько человек, лавки, места для инвалидных колясок.

– Высший класс! – говорю я.

– А как иначе?! – довольно улыбается Дикуль.– Без психологии тут ни шагу ступить нельзя. Поставил бы я сюда безликий казенный инвентарь и получил бы вокзал: перехватил человек что-то, даже не заметил что, и дальше в работу. Но ведь это дом его, понимаешь, родной дом. Вспомни историю: большие семьи подчас только за столом и встречались – чтобы и поесть, и пообщаться.

Слушая его, поймал себя . на мысли, что слово «психология» вызвало в моей памяти одну из историй серии «Дикуль – большой психолог». Мне рассказала ее Люда, жена Валентина.

Это случилось несколько лет назад, когда Дикуль еще практиковал на втором этаже цирка. Среди его больных была дама средних лет, явно не из бедных и явно из той породы сверхмнительных людей, которые находят у себя болезни, перелистывая медицинский справочник.

Нет, травма позвоночника у нее была, но не настолько серьезная, чтобы дама, стеная и охая, не выпуская из рук костылей, каждый раз обещала Дикулю энную сумму, чтобы он как можно скорее поставил ее на ноги.

Дикуль никому из больных отказать не может. Это у него в крови. И лечит только бесплатно. Однако он не любит, когда его эксплуатируют почем зря, отбирая драгоценное время.

И вот в один из вечеров дама, сотрясая очередными стенаниями своды цирка, вскарабкалась на второй этаж и якобы из последних сил, несмотря на то, что Дикуль в тот момент делал процедуру больному, ввалилась в его артистическую.

– Ой, Валентин Иванович,– прошептала она,– не могли бы вы поскорее меня отпустить, а то такси на улице ожидает, сейчас так трудно поймать свободную машину.

– Сейчас-сейчас, отпущу,– многообещающе промолвил Дикуль.– Давайте в коридор выйдем, чтобы больному не мешать.

Помог он ей, поддержал, вдруг вконец ослабевшую, и в коридоре поставленным артистическим голосом, что называется, выдал ей по первое число. В выражениях Дикуль особо не стеснялся. Правду – так правду. Сама захотела.

Объяснил он даме, что она собой представляет (понятно – ничего хорошего), что сидит со своими оханьями у него в печенке, что дома не делает, как должно, ни одного из рекомендованных упражнений и что следует ей вот сейчас, сей миг, бежать прямо отсюда, со второго этажа, домой и не появляться, пока не дойдет до нее, что, только каждодневно работая и превозмогая боль, встанет она на ноги.

Дама, ожидая чего угодно, но только не этого разноса, сначала испуганно присела, а затем, ничего не понимая, так бочком-бочком засеменила к выходу.

– Костыли здесь оставить! Ну, что я сказал! – догнал ее приказ Дикуля.

Дама выронила костыли и, вцепившись в перила, тихонько повизгивая от страха, но самостоятельно, преодолела лестничный пролет.

В тот момент ей и в голову не могло прийти, что начался последний этап ее выздоровления.

– И чтоб больше ни разу на такси тебя не видел,– несся ей вслед гневный голос Дикуля. – Только на метро! Сюда – на метро и обратно – на метро!

Когда дама исчезла из поля зрения, Дикуль глубоко вздохнул, шумно выдохнул и усталым голосом подытожил:

– Завтра благодарить придет. Но если о деньгах заикнется, честное слово, я ее опять на костыли поставлю.

Дама пришла на третий день. С огромным букетом роз. Благодарила и, кокетливо посмеиваясь, вспоминала:

– Как же вы так меня, Валентин Иванович, такими словами, разве можно.

– Нужно, – Дикуль явно не был расположен к долгой беседе.

– Можно, я свои костыли на память заберу? — попросила дама.

– Берите,– усмехнулся Дикуль.

На том они и расстались.

Рассказ Люды промелькнул в памяти. Я улыбнулся.

– Опять что-то не так? – подозрительно спросил Валентин, не представляя, что могло настроить на улыбчивый лад в таком серьезном и ответственном месте, как столовая Центра.

– Все так,– поспешил успокоить его.– Одно не понятно: откуда возьмешь миллионы, чтобы освоить 15 гектаров?

– Найду, – упрямо отрубил он. – Возможны варианты.

Пытать насчет вариантов я не стал. Придет время – сам расскажет.

– У тебя есть другие вопросы? – спросил недовольно.

– Значит, через полчаса встречаемся в моем кабинете.

Я вновь отправился побродить по Центру.

За столиком администратора сидела Нина Семенова.

– Извините, но почему перед зеркальным тренажерным залом вы сказали, что он – ваш? – вспомнил я.

– Потому что занимаюсь там.

– Этот зал исключительно для работников центра?

– Не для кого, а для чего,– мягко поправила Нина Семенова. – Это зал для атлетической гимнастики, где тренируются внешне здоровые люди, которые совсем недавно были пациентами Валентина Ивановича и сейчас пользуются его методиками, но не лечебными, а восстановительными.

– Если не секрет, а какая травма была у вас?

– Позвоночника, со смещением дисков.

– Нет, скорее – профессиональная. Я ведь, как и Дикуль, артистка цирка. Работала акробатическую эксцентрику. Большие нагрузки. Сначала спина легонько побаливала. Вы же знаете, как у нас: пока боль не скрутит, в постель не уложит, кажется – ерунда, само собой пройдет. Пришла я к Валентину Ивановичу, уже попав в инвалиды второй группы. Еще немножко и, наверное, никогда бы не поднялась. Он же меня на ноги поставил.

– И много обязанных Дикулю возвращением к жизни трудятся в центре?

– Человек десять. По штатному расписанию у нас сто восемьдесят шесть человек. На сегодня заняты меньше половины. Больших денег здесь ведь не заработаешь. Валентин Иванович подобрал очень сильных врачей, классных специалистов. Но даже в общении с ними мы, «бывшие», порой не находим общего языка. Для них – это работа, для нас – дом. Теперь вы понимаете, почему Дикуль не успокоится, пока здесь не будет все самое лучшее, почему его и нас так заботит уют этого дома. Мы сами были такими, как наши пациенты, и знаем, как это страшно.

– О чем будем говорить? – спросил Валентин, когда наконец остались вдвоем в его кабинете, и он переключил свой телефон на аппарат администратора. – Что за белые пятна в моей биографии?

– Остался всего один вопрос, Иваныч. Только не заводись с пол-оборота и не отделывайся шуткой. Хочу знать, когда ты вновь выйдешь на манеж?

Дикуль задумался и сразу же стал похож на большого бородатого ребенка. И даже всегда строгие очки смешно сидели у него на носу.

– В этом году. Когда – точно не знаю, но работать на манеже начну. Иначе не хватит сил вытянуть все это,– закончил он с чуть извиняющейся улыбкой, обведя рукой заваленный планами, проспектами и историями болезней свой рабочий стол.

Тренажер Дикуля

Авторский тренажер предназначен для реабилитации больных со спинномозговой травмой и последствиями детского церебрального паралича по методике, разработанной Дикулем.

Авторский тренажер предлагаемой конструкции отлично зарекомендовал себя в процессе реабилитации пациентов-спинальников Центра «Крита». Конструктивные особенности позволяют точно подобрать индивидуальный набор упражнений для каждого больного с учетом физических данных, а также особенностей травмы и заболевания.

В течение многих лет врачи и инструкторы лечебной физкультуры много работали и продолжают работать над усовершенствованием авторского тренажера, расширяя его лечебно-тренировочные возможности. Тренажер, несмотря на внешнюю конструктивнуюь простоту, точно рассчитан по развесовкам, центру тяжести, свойствам упругости и может быть оптимально настроен под каждого пациента.

Тренажер может быть использован также для занятий атлетической гимнастикой. Больным со спинно-мозговой травмой можно приступать к занятиям только после консультации в центре реабилитации.

Тренажер можно заказать по телефону: (095) 513-46-87

Перечень упражнений на тренажере Дикуля

Выберите из упражнений те, что вам по силам (по одному упражнению на каждую группу мышц), разделите все выбранные вами упражнения на две части и занимайтесь следующим образом: сегодня тренируйте одну группу мышц, завтра – другую, третий день выходной.

Вес и противовес нужно подбирать ежедневно в зависимости от самочувствия. Очень важно приучить организм к нагрузкам постепенно, ни в коем случае не перегрузите себя.

Для начала делайте все выбранные вами упражнения по одному подходу, затем постепенно увеличивайте количество подходов до трех. При этом для начала нужно подбирать такой вес, с которым выполнять упражнения сможете легко.

На рисунках обозначено, как с помощью противовеса можно уменьшить вес той или иной части тела, чтобы можно было выполнить упражнение, которое без противовеса вам пока выполнять не под силу. Вес противовеса подбирать нужно очень точно, значение имеет каждый грамм.

Важно, чтобы движение было полным, т. е. выпрямление и сокращение мышц происходило до конца. Делать упражнения нужно с помощью партнера, который поможет уравновесить вес и выполнить упражнение. По мере восстановления мышц вес в противовесе уменьшайте. Пока не сможете выполнить это упражнение без противовеса, после чего выполняйте то же движение, но теперь уже не с противовесом, а наоборот, с отягощением.

Во время выполнения упражнений нужно дышать легко и ритмично, не задерживая дыхание. Между подходами необходим отдых 2-3 минуты. Что такое подход?

Например, в схеме написано: 5X8, это значит, что вы делаете какое-то одно упражнение 8 раз, затем отдых 2-3 мин., снова выполняете это упражнение, снова отдых 2-3 мин. и т. д., всего 5 раз (это значит, что вы сделали 5 подходов по 8 повторений).

Контрактуру необходимо РАСТЯГИВАТЬ, уделяя этому максимум внимания.

Делать упражнения нужно с помощью партнера, который поможет уравновесить вес и выполнить упражнения.

Рисунки с упражнениями на тренажере Дикуля смотреть здесь