Цыганские дети усыновление

Цыганские дети усыновление

Прошло полгода с тех пор, как мы усыновили малыша с копной темных кудряшек. Сейчас ему два, зовут его Роланд, он любит машинки, друзей и шутки. Чтобы наша встреча состоялась, потребовалось семь лет. Сколько всего я узнала за эти годы про администрацию, про закон, про британскую социальную службу и про венгерскую бюрократию! Я научилась не думать ни о чем, проезжая по триста километров по безлюдным, заснеженным равнинам или пролетая по тысяче километров в самолете до Лондона, чтобы получить какой-нибудь клочок официальной бумаги. Я поняла, что такое провести целый день в очереди, чтобы ответить на вопросы британских иммиграционных властей и в результате услышать агрессивно-ироническое: «Все это можно было сделать по телефону». «Но номер постоянно занят». «А про существование почты вам ничего не известно?» Я поняла, что постоянно общаюсь с двумя уровнями бюрократии — с бюрократией государственной и с бюрократией негосударственной. На государственно-бюрократическом уровне от меня требовались письма и телефонные звонки в различные департаменты британских социальных служб, на «линии помощи», в агентства по усыновлению, в посольство, в венгерские юридические службы, к чиновникам по усыновлению и в Министерство внутренних дел. На негосударственном уровне я вышла на католическое агентство по усыновлению — которое рассчитывало, в обход системы, передать мне на усыновление новорожденного польского ребенка, но впоследствии мать решила не отдавать его, — и на симпатичного священника в венгерском провинциальном городке, которому очень хотелось узнать, сколько я готова заплатить. А кроме того, я почувствовала на себе подводные течения расовой и этнической паранойи и предрассудков, которые заметила и в своей семье, и в друзьях и постаралась (что было труднее всего) понять в самой себе. И у всех — я особо подчеркиваю это — были самые лучшие, самые добрые намерения.

Процесс усыновления мы начали в Лондоне в середине 90-х годов. Мы знали, что на это уйдет около трех лет, что нас будут изучать, что нам придется посещать специальные занятия, на которых будет оцениваться наша психологическая готовность стать родителями, и что нам надо будет заплатить примерно 3 тысячи фунтов. Нас также предупредили, что нам не следует в это время переезжать из нашей довольно тесной трехкомнатной квартирки в Чизвике, поскольку это сильно затруднит все формальности.

Через несколько месяцев моему мужу предложили работу в Педагогическом музыкальном институте имени Кодая в Венгрии, и почти сразу же редколлегия журнала «Индекс он Сензоршип» согласилась на то, чтобы основным местом моей работы стал Будапешт. В рабочей нашей жизни все складывалось так легко и удачно, как мы и мечтать не могли, и в сентябре 1996 года мы уже переехали в крошечную квартирку в Кечкемете, маленьком торговом городке в южной Венгрии, примечательном разве лишь несколькими живописными зданиями начала ХХ века и крепкими традициями хорового пения. Но все наши надежды на усыновление ребенка пошли прахом. Если бы мы решили еще раз попробовать, то, мы знали, придется начинать все с самого начала.

Мы думали, что проживем в Венгрии год, в крайнем случае два. Мы до сих пор живем здесь. Нам понадобилось полных три года, чтобы заново начать процесс усыновления в чужой культурной и языковой среде, в которой мы практически ничего не понимали. Мы боролись с неприязненно настроенными чиновниками и собственной невосприимчивостью к венгерскому языку. Нас вставили в государственный компьютерный список потенциальных усыновителей, потом выкинули из этого списка, потом снова вставили. В качестве иностранцев, поселившихся на неопределенный срок в Венгрии, мы выпадали из всех канонов, не вмещались ни в какую категорию. Тем более что в наших британских паспортах стояли явно славянские фамилии. Кто мы такие — украинцы, словаки, хорваты? Мы всеми силами пытались объяснить, что мы поляки из Западного Лондона, британцы во втором поколении, дети натурализованных в 40-х годах военных беженцев, выходцы из одного из многочисленных лондонских меньшинств, осколки истории. С 1946 года Британия приняла польскую общину числом 160 тысяч. И в Лондоне наша история настолько обычна, что, услышав ее, никто и глазом не моргнет. Но как донести все это до жителей венгерского Алфельда, где даже на приезжих из Будапешта — всего шестьдесят километров! — смотрят с настороженностью, а то и с подозрительностью?

Кечкеметские чиновники слушали нас, улыбались, но чувствовали себя явно не в своей тарелке. То ли мы служили для них неприятным напоминанием о трудном и неоднозначном отрезке венгерской истории, то ли «уж они-то понимают». Может, мы купили британские паспорта на черном рынке. И откуда им знать, говорим ли мы по-английски без акцента от рождения или так хорошо выучились? В общем, на роль жуликов мы вполне подходили.

Первоначальные формальности власти обставили предосторожностями. От нас потребовалось уплатить сумму, равную ста долларам, и показать свою квартиру тихой молодой женщине, которой мы должны были отвечать на вопросы о самих себе и которая сделала массу записей. Нам было велено сказать, какого ребенка мы бы хотели — девочку или мальчика, какого возраста, с какими глазами и волосами. Есть ли у нас еще какие-нибудь предпочтения? Нас это и ошарашило, и оскорбило. Неужели это всерьез? Нет, они издеваются. Затем нам выдали психологическую анкеты: «Да, я считаю, что хороший гражданин подметает опавшие листья не только в своем саду, но и на улице перед домом. Я никогда сильно не напивался. Я умею читать достаточно быстро. » Они это на самом деле или морочат нам голову? Через несколько недель нам сообщили, что наши кандидатуры одобрены, но в Венгрии нет ни одного ребенка, который подходил бы нам. И вряд ли будет. Если мы решим принять венгерское гражданство, вопрос может быть пересмотрен.

Иностранцам, которые хотят усыновить ребенка в Венгрии, предлагают только тех детей, для которых «нельзя найти усыновителей в Венгрии» (то есть тех, как мы предположили, от которых все отказываются, которые не нужны новой Венгрии). Под этим подразумеваются дети-инвалиды и дети цыганского происхождения. У моего мужа серьезные проблемы со зрением, поэтому мы просили о здоровом ребенке. Мы сказали, что цыганский ребенок — это замечательно. Тихая молодая женщина пожала плечами. В настоящее время она для нас ничего сделать не может. Во всяком случае, по месту своей работы. Однако, видя мое разочарование и посочувствовав мне, она прибавила, что мы можем обратиться к одному католическому священнику. Если он сумеет найти ребенка, она поможет нам с оформлением документов.

Мы разговаривали с двумя священниками, понимая, что на этой территории действуют совсем другие правила. Первый из них некоторое время провел в Америке. Это был дружелюбный человек широких взглядов. Он полагал, что сможет помочь. В Венгрии столько детей, которым нужен дом, сказал он. Ну а закон. закон — дело гибкое. и обойти его можно, хотя, вероятно, потребуется что-то заплатить директору детского дома. Он наведет справки. Но этот священник оказался способным молодым человеком, и через три недели мы узнали, что он получил повышение. В общем, у нас ничего не вышло. Второй священник, как нам рассказали, уговаривал молодых женщин не делать аборты. Ему все известно, и он может указать нам, в каком направлении действовать. Это оказался застенчивый человек, который сильно заикался и который постарался отделаться от нас как можно вежливее и мягче. Мы же не венгры, напомнил он нам. И мы должны искать другие пути, этот путь — не для нас. Как раз тогда нам стало известно, что одновременно с нашими стараниями усыновить ребенка в венгерской прессе разразилась целая серия скандалов в связи с усыновлением. Детей продавали за границу. Выдающегося ученого-генетика обвиняли в том, что он якобы помогал молодым венгерским матерям менять своих чад на доллары. Это вызвало взрыв общественного негодования.

По этому пути мы не пошли не столько из-за своих высоких моральных принципов (люди, которые хотят усыновить ребенка, мало перед чем останавливаются), сколько просто потому, что мы не знали, как к этому подступиться. У нас не было соответствующих связей. А искать их, ориентироваться на чужой местности, в чужой среде, улавливать намеки, понятные только своим, мы были не в состоянии. Мы были попросту некомпетентны. Мы почти утратили надежду, но ничего другого, кроме обычного, рутинного официального пути в столице нам не оставалось. Я сняла телефонную трубку и набрала номер Института семьи и детства в Будапеште. У директора этого института я, по заданию журнала «Индекс он Сензоршип», несколько месяцев тому назад брала интервью и потому знала, с каким неодобрением и недоверием эта женщина относится к хорошо устроенным супружеским парам из среднего класса, которые почему-то считают, что могут чем-то помочь покинутым и обездоленным.

Меня соединили с сотрудницей по имени Кати. Она спросила, как моя фамилия. «Мариньяк». Она поинтересовалась гражданством. «Великобритания». Она рассмеялась. Зачем я морочу ей голову? Я глубоко вдохнула, сосчитала до десяти и спросила, почему она смеется, и хотя ни тогда, ни позже на этот вопрос она мне не ответила, мы все-таки нашли общий язык. Общим для нас оказался французский. Мы встретились в холле одного будапештского отеля и выпили кофе. Кати была элегантной, скучающей и очень буржуазной дамой. Ей всегда хотелось заниматься чем-нибудь другим. писать. переводить. И если бы обстоятельства не вынудили ее, она ни за что не пошла бы на эту работу. Ей хотелось совершенствоваться в языках, читать, путешествовать. Так, значит, в Кечкемете мне пришлось столкнуться с трудностями? Ничего удивительного. сами понимаете, эти провинциалы. Я спросила, не хочет ли она повидать и моего мужа, чтобы точно представлять себе, с кем имеет дело. Кати нахмурилась и строго сказала: «J’espere que ce n’est rien de delicat» («По-моему, это было бы совсем не вежливо».)

Почти полтора года я регулярно звонила Кати. В ответ — туманные обещания, проволочки, сомнения. А не слишком ли мы торопимся? Как долго мы собираемся жить в Венгрии? Главное препятствие — наш статус. Некоторые официальные лица считают, что поскольку мы британские граждане, которые живут в Венгрии и собираются вернуться на родину, то нам следовало бы пройти анкетирование и прочие процедуры в Лондоне. «Всего лишь клочок бумаги от соответствующей инстанции, который заверял бы, что ваша квартира в Лондоне пригодна для проживания с ребенком». В Англии процедуры анкетирования и обследования домашних условий занимают несколько месяцев. За это время выясняется, насколько предполагаемые усыновители отдают себе отчет в проблемах, которые связаны с усыновлением, насколько они готовы к практическим и эмоциональным трудностям, с которыми им придется столкнуться. Далее от нас потребовался документ, который венгерские чиновники называли «разрешением родной страны на усыновление». Что этот значит? — спрашивали мы. «О, всего лишь письмо, подтверждающее, что ребенок получит британское гражданство».

Итак, перед нами встали два практически непреодолимых препятствия. «Обследование домашних условий» в Англии для нас было невозможно — мы жили и работали в Венгрии. А о письме с обещанием гражданства от Министерства внутренних дел и речи быть не могло. Максимум, что могло нам предложить британское Управление по делам иммиграции и гражданства, — это письмо, в котором говорилось бы, что, в случае если мы усыновим ребенка в Венгрии, наше заявление на его въезд будет рассмотрено со всей тщательностью.

«Не слишком-то щедро со стороны ваших властей», — с упреком сказала Кати. Я пыталась объяснить, что это английский способ изъясняться, британский прагматизм, традиционное нежелание давать обещания. Кати была непоколебима. Мы оказались в тупике. Я отправилась в Лондон, пошла в Министерство внутренних дел, откуда ушла ни с чем. Я писала письма. И вдруг однажды утром получила ответ и объяснение. Оказывается, по британским законам некоторые страны «рекомендованы» (то есть усыновление в них признается в Великобритании), а другие «не рекомендованы» (то есть усыновление не признается). Венгрия оказалась в числе «не рекомендованных». Это означало, что законно проведенный в Венгрии процесс усыновления должен быть заново проведен в Великобритании. И в случае, если мы пожелаем вернуться домой на постоянное жительство с нашим усыновленным ребенком, решение по этому вопросу будет приниматься в Управлении иммиграции в момент въезда. В письме также говорилось, что приемные родители проходят вполне корректную процедуру и отказы крайне редки.

Несколько недель от Кати не было ни слуху ни духу. Я опять попыталась позвонить. «А, это снова вы. Вы все еще в Венгрии? Ну, что же в вашем случае, наверное, будет достаточно «обследования домашних обстоятельств» по венгерскому образцу. Попробуйте позвонить через несколько дней». Я позвонила. Потом еще через неделю. и еще через неделю. Так продолжалось долго, но однажды Кати сообщила, что в детском доме неподалеку от Сольнока, ближе к румынской границе, живет трехлетний мальчик Дани. Его мать — цыганка («но это не так уж важно»). Две недели спустя она сказала, что произошла ошибка. Дани усыновила норвежская пара. Но будет и другой ребенок. Через несколько дней мы получим подробности и фотографию. Стоял июнь. Мы ждали все лето и ничего не дождались. В конце концов, в октябре пришло письмо. Никаких подробностей и фотографий, только приглашение проехать 140 километров до Сольнока и обсудить нашу заявку в отношении четырнадцатимесячного мальчика «цыганского происхождения».

Мы представления не имели, о чем идет речь, — или нас снова водят за нос, или тут что-то действительно серьезное. В Сольноке нас представили «экспертам», которые и будут решать нашу судьбу. Это были директор местного отдела по усыновлению — подкупающе откровенная, с материнским выражением лица женщина, которая тут же призналась нам, что ничего не понимает в этой процедуре, — и ее юрист, блондинка-хохотушка с ученой степенью и сыном-подростком, которого она вырастила одна. Ее звали Дёндь — «Жемчужина». Вместе с этими веселыми толстушками, стремившимися освободить места в детдоме, мы проехали еще пятьдесят километров. Там нас встретил ангел средиземноморской внешности с медными волосами, который отнесся к нам тактично, умно и не без блесток юмора. У нас не было никаких оснований отступать.

И тут началось. Озабоченные друзья и соседи говорили, что ребенок может оказаться генетически предрасположенным к преступности; что он будет невероятно требователен и умственно недоразвит и что мы должны подстраховаться на тот случай, если через несколько лет, когда станет по-настоящему трудно, мы могли бы «вернуть его». Самое положительное, что я слышала, это — «у него, наверное, будут хорошие зубы». Что нам было известно о его родителях? Что у его матери, цыганки, был узкий таз и что она сбежала из роддома, когда ей еще не сняли швы после кесарева сечения; что его отцом был вовсе не тот мужчина, за которого она вышла ко времени его рождения; что они были совсем нищие, что их поведение «социально дисфункционально»; что эти родители не в состоянии обеспечить его (хотя кому — самим родителям или государству — принадлежит такая оценка, нам до сих пор неизвестно). А потом начались все те проблемы, связанные с усыновлением, о которых я читала в английской прессе: скептическое отношение к усыновлению ребенка иного расового или этнического происхождения; бесконечные истории о приемных детях, лгунах и воришках, об их антисоциальном поведении; о неспособности к установлению эмоциональных связей; об опасности наследственных психических заболеваний; о склонности к насилию; о полном нашем неведении его семейной истории. «Вы же ничего этого не знаете.»

Мне стали сниться страшные сны. Мне снилось, что мы снова в детском доме и что Роланда заменили на более «подходящую», «предсказуемую» девочку с прямыми светлыми волосами. Девочка самодовольно ухмылялась. Мы знали, что ее сюда нарочно привезли, чтобы обмануть нас. И мы бросились на поиски нашего настоящего приемного сына, мы едем через рушащиеся декорации деревень, за нами гонятся мужчины с биноклями, а в конце концов нас кормят испанской паэльей в коридоре какой-то квартиры без окон, которая, по-видимому, и должна нас утешить.

Хотя мы уже приняли решение, главного документа до сих пор не было. Дёндь не слишком верила, что я справлюсь с ребенком такого происхождения, как Роланд. Но свою работу ей надо было сделать, и между судебными процессами и курсами повышения квалификации она написала в Министерство внутренних дел с просьбой дать совет. К тому времени, как из министерства пришел ответ, и Кати, и Дёндь уже намекнули нам, что все будет в порядке. Должен был помочь неизвестный доброжелатель в министерстве. Ответ пришел, и в министерском письме содержалось нейтральное указание, что теоретически необходимо разрешение на усыновление от соответствующих инстанций Великобритании. Однако Дёндь без колебаний решила дело в нашу пользу. Путь был открыт.

Само собой, что все это вряд ли могло подготовить меня к реальным трудностям материнства: к бессонным ночам с напуганным и взбешенным новой обстановкой ребенком, к вспышкам раздражения после каждой еды, к пониманию того, что такое настоящий гнев. Но все у нас хорошо. Роланду интересны книжки. Он жил с нами около месяца, когда однажды я обнаружила, что он полностью погрузился в созерцание картинки, на которой был изображен лев, искусанный роем комаров. Через минуту глаза его расширились от радости узнавания, он спокойно ткнул в сердитое желто-розовое чудище на картинке и сказал: «Мама!»

Я думаю, мне еще многое предстоит узнать. Когда мы решим, что хотим вернуться домой, британские власти снова начнут оценивать нас и решать, годимся ли мы в родители нашему приемному сыну. Будут нас расспрашивать, велят пройти полицейскую и медицинскую проверку, потребуют характеристики от друзей семьи и отчет об «обследовании домашних условий». Решение о том, действительно ли мы подходящие родители, будет принимать местный совет или агентство по усыновлению в Великобритании. Гарантий нет никаких, но если наше заявление будет удовлетворено, мы получим сертификат от министра здравоохранения, и тогда наш сын, возможно — только возможно — станет британским гражданином.

История семьи Баулиных. Ребенок с другим менталитетом

Кристина и Сергей Баулины живут в Краснодарском крае. У них большой, просторный дом, семейный бизнес. Свои дети повзрослели и уехали в столицу, а Баулины решились взять в семью семилетнюю Рузанну из социального центра. Родители Рузанны – цыгане. Девочка оказалась в центре, когда ей было четыре года, но на русском до сих пор говорит не очень хорошо. О том, с какими трудностями сталкиваются родители ребенка с другим менталитетом, рассказывают супруги Баулины.

Часто ли цыганские дети попадают в местные социальные центры и приюты?

Кристина: Цыган в Краснодарском крае много. Это и неудивительно. Сюда приезжают за бюджетным отдыхом, просто к морю. Здесь легче жить, есть туристы, которые могут дать милостыню или деньги за гадание. Иногда они оставляют детей. Не могу сказать, часто это происходит или нет, но в учреждении, из которого мы забрали Рузанну, было еще два цыганских ребенка.

А почему взяли именно Рузанну?

Кристина: В местном социальном центре было немного детей от трех до семи лет, а мы хотели именно дошкольницу, девочку. Пришли в младшую группу. Мы не только с мужем пришли, а еще и маму мою взяли. Она посмотрела на Рузанну и говорит: «Кристинка, да это же ты в детстве!» Мы до сих пор удивляемся: если сравнивать с моими детскими фотографиями, то мы с Рузанной – одно лицо. У меня тоже нос с горбинкой, волосы очень густые, глаза крупные. Мы решили, что это знак нам: наша девочка, надо забирать. Выбор был сделан с первой минуты.

Какие черты характера, особенно поведения, отличали Рузанну от других детей?

Кристина: Она очень четко понимала границу между своим и чужим. Я сейчас не о вещах говорю. Я имею в виду людей. Со мной и с мужем Рузанна безумно ласкова и почтительна. Когда муж приходит в дом, сразу бежит ставить тарелку на стол, чтобы он поел. Мне помогает по дому, никогда слова грубого не скажет. А вот с чужими людьми Рузанна может быть агрессивной, дурных слов может наговорить, ударить. Пока, наверное, рано делать какие-то выводы. Сейчас Рузанне семь лет, но в школу мы ее еще не отдаем, пока пусть ходит в детский сад и в развивающий центр.

Как вы боролись с ее агрессией?

Сергей: Мы и сейчас продолжаем с ней бороться. Мы с женой очень спокойные люди, поэтому Рузанна никогда не кричит и не проявляет агрессию при нас. Просто привлекать внимание к себе – это не в её характере. Она злится только по делу. Приведу пример. Внук соседей отобрал у нее игрушечную коляску. Она укусила его за руку, а потом стала браниться на своем языке. На крики выбежала жена. Рузанна тут же успокоилась, при матери она никогда не позволяет себе плохого поведения. Кристина начала зареванного соседа поднимать, спрашивает у Рузанны: «Что случилось? Почему ты сделала больно ему?» Рузанна отвечает: «Мамочка, он хотел коляску у нас украсть. А ты её покупала». Понимаете? Её агрессия направлена только на защиту своей семьи. Она не лезет первая в драку. Мы объяснили ей, что причинять боль другому человеку – нельзя. При следующем конфликте она уже просто громко ругалась и махала руками, но не била и не кусала.

Мы с женой убеждены, что надо налаживать диалог с ребенком. Нас очень любят пугать генами друзья, просто знакомые и даже наши родные дети. Но мы для себя решили, что эти самые гены – русская рулетка, то есть неизвестно — попадет или нет.

Мы сделаем все, чтобы сформировать нормальную среду для нашей дочки и чтобы гены ее никак не проявились, а если не получится, то будем продолжать любить её. Наша родная дочь, да и сын тоже, поверьте, не идеальные. Они доставляли нам много хлопот. Но мы не перестаем их любить и им помогать. Почему тогда мы должны иначе относиться к Рузанне?

Как отнеслось ваше окружение к тому, что Рузанна – дочь цыганки?

Кристина: А она не дочь цыганки, она наша дочь. Вы посмотрите на неё, её же не отличишь от нас. Мы с мужем кареглазые, загорелые, и она такая же. А если честно, то «добрые» люди всегда найдутся. Соседи, когда узнали, что мы удочерили девочку, своим ребятам сказали «не играйте с ней, она плохому научит». То есть дело даже не в том – цыганка она, узбечка или русская. Главное, что из приюта. Я расплакалась сначала. Всегда мечтала, что наша маленькая дочка будет бегать с деревенскими ребятами, смеяться, играть. У нас большой дом в деревне, рядом лиман. В общем, детям – раздолье. Особенно летом. Все городские своих дочерей и сыновей сюда отправляют. А тут такое. У ребенка уже есть травма, а ей еще хуже хотят сделать. Пришлось работать над этой проблемой. Во-первых, я поговорила с людьми. Объяснила, что девочке нелегко, что жду от них поддержки. Старшее поколение переубеждать бесполезно. А молодые семьи пошли мне навстречу. Мы устроили пару детских праздников, пригласили аниматоров, ростовых кукол. Рузанна подружилась с другими девочками. Правда с теми, что младше её.

Сергей: Мы записали её в развивающий центр. Там дети знакомятся за делом, когда их объединяют в группы. У нашей дочки, спустя месяца три-четыре после начала занятий, явно повысилась самооценка. Она стала лучше говорить на русском, научилась писать. Главное — потерпеть. На улаживание всяческих проблем адаптационного периода ушел год. Признаюсь, влияние крови чувствуется. Рузанна очень артистична, легко проделывает всякие фокусы, прячет вещи так, что не найдешь, очень почтительна к старшим – в этом влиянии менталитета есть и хорошее, и плохое. Но происхождение Рузанны не меняет главного. Она ребенок, который нуждается в поддержке и в любви.

Усыновление вопреки стереотипам. Почти невероятные истории

В кино и пропагандирующих усыновление рассказах всё просто. Любящие друг друга муж и жена, отчаявшись завести ребёнка обычным путём, идут в детский дом, выбирают удивительно милого малыша и начинают его воспитывать.

В жизни всё бывает сложнее. Мы собрали истории женщин, которые решились на усыновление в необычных обстоятельствах. Одна из героинь взяла ребёнка в России, чтобы сразу везти его в США, другая решилась удочерить маленькую цыганку, когда ей твердили о дурной генетике, третья мечтала усыновить кого-нибудь с детства и исполнила мечту, родив нескольких своих детей. Четвёртая живёт в лесбийской семье, пятая решилась забрать в семью сразу пятерых братьев и сестёр совсем не младенческого возраста. И каждая из них, конечно, слышала, как невероятно трудно с детдомовскими детьми.

Многие имена были изменены по понятным причинам.

Мария, Россия

Позже я узнала, что родители от неё не отказывались. Она была в лагере закарпатских (с Западной Украины) цыган с родителями, они попрошайничали. Лагерь накрыла милиция, потому что там произошло какое-то убийство. Детей без разбора и проверок сразу передали в детдом. Как девочку звали на самом деле (ей записали не то же имя, под которым она жила в таборе), где её семья, было неизвестно. Я узнала позже при помощи волонтёров общества “Мемориал”. Дочке, когда её из табора забрали, годик был…

В опеке меня предупреждали: “Вы знаете, что она цыганка?” Я: “И что?” “Ну, вы понимаете… это ТАКИЕ дети!” “Какие “такие”?” “А вот ТАКИЕ.” “Да мне всё равно, я же сама не русская…” Сотрудница, делая огромные глаза: “А КТО?!” Это при том, что у меня типичная еврейская фамилия.

Когда я её привезла домой, она чувствовала себя абсолютно уверенно на новом месте. Везде ходила и все исследовала, пыталась нажимать на разные кнопочки, залезала на стул и падала с него и выглядела очень довольной. Она была рада уйти из дома ребёнка и приняла переезд как должное. Хотя, конечно, я думаю, что она нервничала все равно, но в первый день этого не было видно.

Была, конечно, адаптация. Она устраивала истерики на улице, падала на асфальт и отказывалась идти. Боялась ванны, но это быстро прошло. Залезала на ручки к гостям и совсем не стеснялась новых взрослых, убегала на улице, вообще не умела идти за взрослым или рядом с ним. Раскачивалась перед сном, конечно. Постоянно хотела есть; если на столе стояла еда, дочка требовала её, даже если была сыта. Совершенно не умела общаться с другими детьми. Не пользовалась горшком, не умела играть, говорила только несколько слов, всюду лезла и всё хватала. Но ей было только два года и многие проблемы были, наверное, чисто возрастными.

С тем, что мы так по-разному выглядим, проблем нет. На детских площадках пару раз спрашивали, в кого она такая тёмненькая, и возникал вопрос, понимает ли дочка по-русски. Ещё ей всегда улыбаются таджики. Меня немного коробит, кстати, когда на форумах усыновителей комментаторы пишут, мол, ура, ребёнок уже так похож на вас и больше не похож на узбека – разве ребёнок хуже оттого, что он узбек по крови и выглядит соответствующе?

Моей дочке нравится смотреть на фотографии цыган. Она их всех называет своим именем!

По своим вкусам дочка немного напоминает девочку из “Семейки Аддамс”, обожает разных чудовищ, любимый персонаж – Баба Яга. Недавно были в Финляндии в этнографическом музее, дочка пыталась ворваться в экспонат-избушку с криком “Баба Яга, открывай, это я пришла!”

В США мы были по рабочей визе, оставались российскими гражданами и усыновляли как российские граждане. Так же собирали документы, как все россияне. С одним отличием: нам надо было уложиться в месяц, муж должен был вернуться в Штаты до конца действия визы. Проблемы возникли со справкой из милиции: тогда это делалось через местное отделение, а участковый, пообещав все сделать быстро, благополучно ушел на больничный. На три недели. В итоге справку мне напечатал начальник отделения милиции самолично, двумя пальцами, и мы успели. 23 октября 2002 года мы стали родителями.

Муж срочно улетел в США, а я осталась оформлять сыну паспорт и получать въездную визу. С получением паспорта была та еще эпопея, а вот визу дали безо всяких проблем.

Через месяц после приезда наш малыш уже пошел в садик. У нас не было возможности долго сидеть с ним дома. Первую зиму он болел каждые две недели, но очень коротко: выдавал температуру в пятницу вечером или в субботу утром, а к обеду был уже как огурец. Это он примерял на себя ходившие в округе вирусы. Адаптация к новой жизни у сына длилась до февраля.

То же, что у многих детей из детского дома: он раскачивался перед сном и у него был чудовищный, нечеловеческий аппетит.

В самом начале в садике у него был стресс, снились кошмары. Наверное, месяц прошел, пока я поняла, почему он начинает плакать среди ночи. Сначала связывала это с частыми простудами. Я стала его будить через 2 часа после засыпания, а потом укладывать снова. За неделю все сошло на нет и больше не повторялось. То есть, не скажу, что проблем не было и нет, но они все такие обыденные и решаемые, и я их никак не связываю с тем, что сын приёмный. Но уже в феврале и раскачиваться мальчик перестал, и к еде начал относиться переборчиво. Не знаю, проблемнее ли он неприемных детей, мне не с чем сравнивать. Если со мной и мужем, то наверное, он отстает немного, но такое сравнение некорректно, я думаю. Он просто другой, да и родителям всегда кажется, что дети могли бы заниматься и побольше…

Учится нормально, иногда двойки получает, но с кем не бывает. Читать начал рано: по-русски с трёх с половиной лет, по-английски – с четырёх с половиной, по испански – с пяти (в садике говорил по-испански, сейчас подзабыл). С первого по пятый класс он еще и китайский учил. Сейчас ему 14 лет, он в 8 классе, серьезно занимается гимнастикой.

Два года назад у сына в школе произошел несчастный случай. Один его одноклассник травил и преследовал другого, и тот не выдержал и попытался однажды повеситься в физкультурной раздевалке. Сделал он это не очень удачно, но сознание потерял. Взрослых никого не было, все дети испугались и убежали. Только мой сын с другом не растерялись. Друг стал развязывать шарф, на котором мальчик попытался удавиться, а сын стал делать непрямой массаж сердца. Когда он вечером проболтался о происшествии, единственное, что я смогла спросить, это откуда он знает, как делать такой массаж? Оказалось, что их учили в предыдущем классе на уроках здоровья.

Для меня это было как прозренье: мой забывчивый, все теряющий, немного ленивый двенадцатилетний сын сумел не растеряться и оказать помощь.

В ситуации, в которой большинство взрослых начинает паниковать и не знают, что делать. Более того, оказалось, что взрослые в школе о происшествии так и не узнали. И после беседы со мной у моего сына хватило смелости на следующий день не только самому пойти к директору, но и убедить выступить свидетелем своего друга. Вот такая история. Не очень веселая, но она позволила мне взглянуть на моего ребенка совсем другими глазами.

Юлия, Россия

Семья выходит разношёрстная. Муж – типичная “рязанская морда”, я – настолько же типичная еврейка. Приёмные дети – из коренных народов Севера.

От кого родилась моя старшая приёмная девочка, неизвестно. Я подозреваю, что ее мама в свои 15 лет из интерната уже беременная выпустилась. Девочка явная метиска, её папа был, видимо, европеоид (мама корячка). Девочка почти совершенно русская на вид. Через несколько лет после её рождения мама вышла замуж за мужика много старше ее, но тоже коряка. Пили они вместе, радостно детей строгали. Родились ещё мальчик и девочка. В какой-то момент они попали в поле зрения медиков, детей забрали у пьющих родителей. Основная ведь проблема не в том, что пьют, а в том, что не смотрят. Мама после интерната мамой быть не умела… История о том, как коренные малые народы разучились растить детей, когда СССР осваивал Север, вообще долгая и грустная.

Детей сразу раздербанили в разные стороны: старшую девочку в приют, мальчика в дом ребёнка, малышку – в больницу. Потом её тоже перевели в дом ребёнка, но не к брату, в другую группу. Они росли, забыв, что у них есть брат и сёстры. В детдоме история повторилась. А их мама тем временем родила ещё сына, недоношеным. Его прямо из роддома перевели в больницу и… домой забирать никто не стал. Через два года у их мамы изъяли очередную дочку, одного года от роду. И опять детей держали так, что они ничего не знали друг о друге до поры до времени. Потом администрация вспомнила, что эти мальчик и девочка друг другу родственники, и стала их “общать”. Ну, какое это было общение – на прогулках в хорошую погоду. В итоге мы собрали фактически чужих друг другу, хотя и родных по крови детей. Им пришлось узнавать друг друга с нуля… Мама их тем временем родила уже шестого, он пока что с ней и, надеюсь, останется дома.

Такой паровозик из неразделимых детей, которые друг другу приходятся родственниками, на самом деле очень трудно пристроить в семью. Кто возьмёт сразу пятерых?

На самом деле, не я выбрала кого-то из них, а старшая выбрала меня. Мы приезжали в детдом фотографировать детей несколько раз подряд. Она спросила, зачем мы фотографируем. “Чтобы вас взяли себе мамы и папы”. И тогда она сказала, что хочет, чтобы именно мы взяли её дочкой. Не какие-то другие мама с папой.

Что касается нашей непохожести друг на друга, старшая приёмная дочка уже стала этим интересоваться, педалирует тему кровной семьи. Зато не приходится каждый раз объяснять окружающим, что дети неродные, всё и так видно. У нас в городе представители коренных народов Севера на улице – редкость, они живут на побережье. Но на открытых ксенофобов мы почти не натыкались. Несколько знакомых, кто почему-то считает “чукчей” низшей расой, сами отвалились – и слава Богу. Не знаю, кто вбил народу, что “чукчи” необучаемы, может, советские анекдоты дело свое сделали, но … сталкиваемся, да. Доказываем обратное делом.

Бывают и забавные ситуации, например, со старшим мальчиком. Он не такой раскосый и посмуглее остальных. На рынках узбеки и таджики его за своего принимают, всегда нам самый лучший товар подсовывают, да еще и скидку делают. А если мы всей толпой куда-то выбираемся, то умиление вызываем именно у народа из союзных республик – большая семья, как они сами говорят, редко встречается в России.

Ничего неожиданного, в смысле того, что не рассказывали бы на Школах Приёмных Родителей, в общем-то не было. Старшая девочка сначала восприняла все, как приключение. Она до конца учебного года была у нас на гостевом режиме, а летом приехала домой уже насовсем. И вот она радостно ездила “в гости”, а потом столь же радостно ехала в детдом хвастаться. Однажды дохвасталась до бойкота.

Старший мальчик (ему семь) довольно легко вошел в семью, с ним как не было, так и нет каких-то таких прям жутких сложностей в адаптации. Его сестра-погодка жгла и жжет. В детдоме она билась в истериках “хочу к маме, хочу домой” пока шел период “знакомства”, а дома ведет себя как враг всем и себе в том числе. Это РРП – реактивное расстройство привязанности.

Второй мальчик (4 года) в детдоме вел себе отстранённо, потом согласился поехать домой, и, едва мы зашли в квартиру, разразился страшной истерикой: “Я хочу в группу, я не хочу сюда!”. Успокоили, обживается, хотя тоже жжет напалмом периодически.

Наша младшенькая настороженно отнеслась к нам, но по приезду домой она была в восторге, в полном причём. Правда, через пару дней и в течение долгого времени она включила мизантропа. Но тоже потом стала приходить в норму, становится обычной трёхлетней девочкой.

Я осознаю, что я им не родная, но считаю, что точно не чужая, и они все, и родные, и приёмные – мои-мои!

Из проблем еще было всякое. Первое время – полный астрал у детей. Они как зомби могли уставиться в мультики, например, не слыша ничего вокруг. Слышали только крик. Сейчас уже чаще речь на нормальной громкости воспринимают. Агрессия, аутоагрессия, развод на агрессию, чтобы получить свою дозу негативного внимания. Манипуляции всеми, кто на них ведется. Недообследованные, нелеченные толком. Педзапущенные дико. Полное наплевательство на чужой сон, на свой сон, на потребности и свои, и чужие. Поведение стаи – друг другу в глотки способны вцепиться. Панический страх – любимое слово “это не я!”. Стукачество. Причем стукачество такое – пока кто-нибудь творит пакость, все дружно наблюдают, никто не пытается остановить, позвать взрослых. А потом тук-тук-тук. У некоторых детей жор как не в себя. Отсутствие чувства опасности. Отсутствие причинно-следственных связей и много мелочей, которые вдруг или не вдруг вылезают. В целом многие проявления детдомовского наследия сходят, утихают, но в периоды откатов – будто только вчера из системы в реальную жизнь попали. Ну, у нас только год прошёл.

Александра, США

Когда при СССР создали Детский фонд имени Ленина, сразу ринулась выяснять, как туда вступить. Оказалось, что надо иметь хотя бы двоих своих детей. К тому моменту как своих стало двое, первый брак уже шел ко дну. Во втором браке вопрос усыновления стоял сразу – и все время отодвигался на потом. Сначала третий родился, потом замершая беременность, потом решили съездить на пару лет в Штаты. В Штатах на рабочей визе жизнь как на чемоданах. Так и откладывалось. Пока мне не стукнуло 40 лет.

Тогда я сказала – я иду за малышами, а вы, дорогая семья, что думаете? Дети сказали: давай двух девочек, а то у нас всего одна!

С мужем тогда уже было сложно. На тот момент расклад был такой – я усыновляю с помощью его справок о Большом Американском доходе и мы разводимся. Я уже читала к тому времени тематические форумы примерно четыре года. Знала много полезных вещей, знала законы и всякие премудрости, типа “не влюбляйтесь по фото”, ” не берите ребенка старше родного” и так далее. Но тем не менее, мою красотку номер один я увидела именно на фото, в интернете, на сайте дома ребенка № 7. Это специальный дом ребенка для детей от ВИЧ-инфицированных матерей.

Красотка номер один была так прекрасна, что я ни секунды не сомневалась, что ее в считанные недели унесут с топотом и меня она не дождется. Поэтому считала ее “путеводной звездочкой” – есть такое понятие у усыновителей, это ребенок, ради которого начали собирать документы, или поехали в другую область, или пошли в конкретный дом ребенка. Потом был марафон с документами, объезд опек, где мне хором говорили: “А у нас детей нету, а вот вы видели в Сокольниках девочек?” – и выкладывали мне две фотографии. Красотку номер один и красотку номер два. Номер два и номер один. И снова, и снова. Наконец, я взяла на них направления и поехала на свидание. В жизни красотка номер один была совсем не так прекрасна. Похожа на кавказского мальчика, очень темнокожая, темноволосая, разрисованная зеленкой от комаров и очень испуганная. Видимо, чужой человек в ее мире означал уколы или другие пакости жизни. Но я от неё пришла в полный восторг!

А красотка номер два меня вообще поразила на всю жизнь. Ей было 4 месяца. Лысое существо с темно-серыми очень серьезными глазами. Ее мне дали в руки, она нахмурила лоб и стала меня рассматривать. Очень-очень внимательно. И вдруг ее лицо просто преобразилось. Словно лампочку внутри зажгли! Понимаешь, она – поняла КТО Я! Она поняла что я – ЗА НЕЙ! Она с таким вздохом-стоном мне на грудь голову положила, что я стояла и ревела. И няньки ревели.

Из-за внешности старшей красотки, конечно, немного сталкивались с бытовым национализмом ещё в России. Вроде бы ничего такого, а руки вымыть хочется.

Про дочку все время “тактично” спрашивали – “Она у вас в папу?”. Ответом “Да, копия” полностью удовлетворялись. Но когда она, идя со мной и сестрой из садика, поучительно заявила:”Мама, фантики надо кидать на землю, а не в урну, там их ЧУРКИ подметут!”, я уж не знала, плакать, смеяться или сесть на корточки и пояснить моей пятилетке, что “чурки” – это не название дворников, это так называют людей, которые выглядят, как она. Не стала. Слава Богу, ей в России не жить.

У неё ещё есть одна чудесная особенность. Просто волшебная. Она ОЧЕНЬ похожа на меня маленькую. Характер, выходки, шутки, все-все-все. Ни один мой ребенок так на меня не похож. Первое время я рядом с ней себя ощущала прозрачной. Потому что всю мою реакцию, которая была внутри, все мои мысли – дочка показывала в полный рост, жестами, мимикой, потом словами. Стоило труда понять, что люди вокруг не знают, что я думаю как она. У нас с ней одно отличие – она не любит читать. И еще – она поёт. С младенчества, все время, как акын, о чем вижу – о том пою. Музыкой занимались (и еще будем), но ей больше нравится её фристайл – самой петь что в голову приходит, даже на придуманном языке, самой играть мелодии или бренчать на гитаре. Так что не знаю, во что это выльется.

Когда я впервые принесла девочек домой, они вели себя, как щенята. Они друг друга-то знали – в одной группе росли, и гуляла я с ними почти месяц с обеими. И вот я их посадила на пол в комнате, они поползли, растерянные такие. Доползли друг до друга, буквально обнюхались: о, эту девочку я знаю! Можно играть-веселиться. Но еще две недели в 6 утра красотка номер два подтягивалась на спинке кроватки (стоять не умела еще) и проверяла – мама тут, сестра тут, уф, не приснилось! – и вот с таким “уф” падала обратно, засыпая на лету.

Наталья, славянская страна

Я – лесбиянка, состою в фактическом браке с другой женщиной. Нам тогда было 21 и 22 года, уже была одна дочка, своерожденная. Планировали второго родить (на этот раз чтобы я родила), а третьего усыновить, но, устав за год ИИ и ЭКО, закончившимся выкидышем на большом сроке, решили сразу приступить к усыновлению. Искали вообще максимально, как пишут на форумах по усыновлению, “национальную”. Потому что нам пофиг, а их и больше в Москве и меньше усыновляют. У нас-то тайны усыновления не планировалось, да и похожести на родителей тоже не предполагалось. Нашли в итоге девочку, о прошлом которой было неизвестно совершенно ничего. Она была не младенцем, но еще довольно маленькая.

Когда в России пытались принять закон по отбиранию усыновленных детей у усыновителей из однополых семей, быстренько собрали все документы и уехали из России. Нашли жильё в одной из славянских стран. Живём тут уже два года, дочка уже школьница. Всё замечательно. Дети бойко говорят на местном языке и теперь уже практически ничем не отличаются от местных.

Мне сперва вообще её отдавать отказывались. И потому что мотивов не понимали (“как вы не понимаете, она же казашкой вырастет! или киргизкой!”).

И потому, что я такая молоденькая была. И потому, что большей части своей истории я рассказать не могла по очевидным причинам (например, что у меня уже есть ребенок, и что вопрос кто будет сидеть с ней когда я на работе тоже не стоит).

В Доме Ребёнка дочка была очень замороженная. Кричала, пока нянечка в комнате, а как только нянечка уходила, замирала и не шевелилась. Уговорить и заинтересовать ее хотя бы протянуть руку за игрушкой я смогла только встречу на четвертую. К восьмой она начала ходить за ручку, до этого, несмотря на немладенческий возраст, только ползала. Дома тоже сперва была очень пассивная, где положишь – там и останется. Если плакала, то молча, если улыбалась, то очень робко. И где-то еще полгода выходила полностью из этого состояния. Но все равно, куча вещей оказывалась для нас сюрпризом – например, что она не может спать с кем-то в комнате. После старшей-то нашей, слинговой, ГВ-шной и совместно спящей. Очень боялась душа и ванной, просто не понимала, что это такое. Понадобилось несколько месяцев и пример старшей сестры чтобы она добровольно согласилась туда пойти.

Разбивала сердце бабушки тем, как ела. Ела она все и в гигантских количествах. Такое ощущение, что она ничего этого просто не пробовала или уж точно не досыта. При этом жевать не умела от слова совсем. Чуть ли не полгода приходилось все переблендеривать.

Она совсем не похожа на меня характером. Зато вылитая моя мама: размеренный и неторопливый интроверт. Иногда очень сложно понять, что у нее на уме. Зато когда она все-таки рассказывает обдуманное, это обычно что-то, чего ожидаешь меньше всего, что-то такое, что бы сам бы не придумал никогда. Потом ходишь и пересказываешь друзьям.

Статью подготовила Лилит Мазикина
Фото: Shutterstock