Адвокат спасович в д

Адвокат спасович в д

Владимир Данилович Спасович — выдающийся юрист, писатель, родился в 1829 году в г. Речице Минской губернии. Получил польское воспитание, закончил с золотой медалью Минскую гимназию. По окончании в 1849 г. юридического факультета Петербургского университета работал в Палате уголовного суда.

В возрасте 22 лет защитил магистерскую диссертацию по кафедре международного права. Сотрудничал с К.Д. Кавелиным и «Вестником Европы». С 1857 г. Спасович читал в Санкт-Петербургском университете лекции по уголовному праву, в 1861 г., с временным закрытием университета, оставил эту кафедру. Затем недолго преподавал в Училище Правоведения и прекратил в 1864 профессорскую деятельность, целиком посвятил себя адвокатуре после получения статуса в 1866 году.

Современники отмечают научный подход В. Д. Спасовича к адвокатской работе. Речи Владимира Даниловича отличались строгой композицией, подлинно научным анализом доказательств. Он часто подвергал сомнению и оспаривал сомнительные утверждения экспертов, так как обладал глубокими знаниями во многих специальных дисциплинах (в частности в судебной медицине). В. Д. Спасович всегда уделял огромное внимание предварительной подготовке и не любил экспромтов. Интересно, что, начиная свои речи, В. Д. Спасович немало удивлял ранее незнакомых с его выступлениями слушателей. Вначале он всегда начинал как бы с трудом, чуть ли не заикаясь, но через пару минут оратор преображался и произносил свою речь в полном блеске мысли и формы. Сейчас невозможно сказать, было ли такое начало приёмом («работа на контрасте») либо органическим свойством Владимира Даниловича, однако в конце речей аудитория всегда была покорена.

Однако следует отметить, что его речи не отличаются внешней отделкой, их сила и значение во внутреннем содержании. Несомненным достоинством речей Спасовича являлась удачная их планировка, тщательно продуманный анализ собранных по делу доказательств. В речи он умело и убедительно ставил каждое доказательство на свое место. Большой психолог, он всегда находил правильный тон речи, ему была чужда несдержанная полемика с противником.

Спасович был одинаково силен как в делах, где подсудимый отрицал свое участие в преступлении, так и в делах, где квалификация преступлений была сомнительной, или совершение преступления оспаривалось. Одной из лучших его речей является речь по делу об убийстве Нины Андреевской. Здесь умело и, правильно распределен обильный доказательственный материал. Эта речь показывает большую подготовительную работу адвоката перед выступлением в суде. Обращает на себя внимание та часть выступления В. Д. Спасовича, где он полемизирует с медицинскими экспертами. Эта полемика свидетельствует о глубоком знании большого количества работ, посвященных специальным вопросам медицины.

Несмотря на то, что в отдельных местах речь перегружена излишними подробностями, она является образцом глубокого и обстоятельного анализа судебных доказательств. Речь эта имеет большой теоретический и практический интерес, Она свидетельствует об исключительно умелом оперировании косвенными доказательствами.

Касаясь ораторского творчества Спасовича, следует отметить, что из замечательной плеяды дореволюционных адвокатов никто так умело и широко не пользовался научными знаниями, как Спасович. Глубокие, поистине энциклопедические знания были его могучим оружием в судебном поединке. Давая характеристику В. Д. Спасовичу, А. Ф. Кони писал: «В числе многих и многие годы я восхищался его оригинальным, непокорным словом, которое он вбивал, как гвозди, в точно соответствующие им понятия, — любовался его горячими жестами и чудесной архитектурой речи, неотразимая логика которых соперничала с глубокой их психологией и указаниями долгого, основанного на опыте житейского раздумья» <А. Ф. Кони, Отцы и дети судебной реформы, СПб., 1914, стр. 229.>.

В некоторых своих речах Спасович затрагивает этические вопросы деятельности адвоката в уголовном процессе. Так, по делу Всеволода Крестовского он, касаясь осуществления защиты по назначению суда, говорит: «Это такая же служба, как воинская повинность; ее можно исполнять двояко, как казенщину, формально, или с усердием, влагая душу в дело, употребляя все усилия, чтобы подействовать на ум и сердце судей. Я полагаю, что только тот, кто исполняет эту обязанность последним из двух способов, заслуживает, чтобы его уважали, и, конечно, когда кому защитник понадобится, а он может понадобиться всякому, то пожелают найти только такого защитника, который бы не делал ни малейшего различия между делом, назначенным ему от суда, па повинности, и делом защищаемым им по соглашению».

Далее он подчеркивает, что выбор адвокатом средств защиты должен быть предельно добросовестным, свободным от выбора клиента. В средствах защиты не должно быть места сомнительным доказательствам, предоставленным клиентом. В своих работах, освещающих деятельность адвоката, он подчеркивает ее общественный характер, призванный служить широким интересам правосудия. Известный публицист Г, Джаншиев в одной из своих статей дал следующую оценку деятельности Спасовича: «Спасович своею многолетнею адвокатской практикой принес громадную пользу и новому суду, и молодой адвокатской корпорации. Благодаря своим общественным и научным познаниям и мастерской разработке юридических вопросов, Спасович пользовался большим авторитетом в глазах судов всех степеней, не исключая и кассационного. Ни один десяток вопросов можно отметить в кассационной практике, разрешенных при деятельном и просвещенном содействии такого талантливого и трудолюбивого юриста» <Г. Джаншиев, Эпоха великих реформ, СПб., 1907, стр. 811.>.

Отдав адвокатской деятельности 40 лет своей жизни, Спасович всегда сочетал эту работу с литературной и научной деятельностью. Десять томов его собраний сочинений посвящены самым разнообразным отраслям знаний. Здесь исследования, посвященные вопросам права, крупнейшими из которых являются «О праве нейтрального флота и нейтрального груза», «Об отношениях супругов по имуществу по древне-польскому праву» и ряд работ, посвященных гражданскому праву.

Большим вкладом в науку является разработанная им теория судебно-уголовных доказательств, теория взлома, большое количество работ по вопросам уголовного права и процесса. Следует также отметить критические, литературно-публицистические статьи, посвященные разбору творчества русских и западных писателей: творчеству Пушкина, Лермонтова, Мицкевича, Сенкевича, Байрона, Гёте, Шиллера, Шекспира и др.

Литературные труды В. Д. Спасовича свидетельствуют о большом таланте и многогранности его интересов. Деятельность этого замечательного юриста оставила яркий след в истории дореволюционной русской адвокатуры. Из лекций Спасовича – ибо учебник представляет совокупность лекций, читанных им в Петербургском университете (а по закрытии его – в залах городской думы) слушатели выносили яркое представление о сущности учения великих мыслителей, полезное и не для одних занятий уголовным правом. Рядом с изложением теорий Спасович дал талантливые страницы, посвященные общим положениям уголовного права, истории и практическому осуществлению наказаний, полные настойчивого призыва к справедливости, слагающейся из начал общежительности и свободного самоопределения воли, и к отказу от всех карательных мер, которые «бесчеловечны, потому что не необходимы». Картина дряхлеющего Рима с его системой жестоких мучительств, полемика с защитниками смертной казни и художественно изложенная история английской ссылки в Австралию – принадлежат к лучшим страницам книги. Учебник своей новизной и смелым выражением убеждений автора взволновал представителей рутинных взглядов на уголовное право и вызвал в печати нападки, далеко не всегда стоявшие на исключительно научной почве. Быть может, именно они содействовали лишению в середине шестидесятых годов кафедры уголовного права Спасовича – человека с сильным умом и талантом, обогатившим этими свойствами русскую адвокатуру. Рассматриваемый объективно и вне современной ему «злобы дня», учебник Спасовича является замечательным трудом, в котором из-под облика старого юриста и осторожного, с несколько консервативным направлением, политика, желающего взаимодействия между общественным строем и почерпнутым из потребностей жизни уголовным законом, сквозит художник-гуманист.

В речи о Говарде, содержащей интересную характеристику Беккарии и Говарда, Спасович, ярко изображая разлад между нравами и чувствами людей второй половины XVIII века, с одной стороны, и законом того времени – с другой, намечает подобный разлад в современном обществе относительно важнейших уголовных наказаний и невозможность существования параллельно и одновременно противодействующих одна другой систем наказания: лишения свободы посредством заточения за менее важные преступления и ссылки – за более важные.

Умер Владимир Данилович в Варшаве — 26 октября 1906 году.

Судебные речи

известных русских юристов

Спасович Владимир Данилович (1829—1906)

В 1849 году окончил юридический факультет Петербургского университета. По окончании работал чиновником в палате уголовного суда. 22 лет защитил магистерскую диссертацию по кафедре международного нрава. Занимался педагогической работой. Переводил польских писателей на русский язык. Был близок с известным ученым-историком К. Д. Кавелиным, по рекомендации которого занял в Петербургском университете кафедру уголовного права. Одаренный криминалист, известный своими теоретическими работами в области уголовного процесса, Спасович был автором одного из лучших в свое время учебников по русскому уголовному праву. Спасович пользовался у студентов большой популярностью. Его лекции привлекали большое количество студентов. Спасович был враг рутинных взглядов в науке уголовного права и процесса, чем вызывал недовольство университетского начальства.

В 1861 году вместе с группой передовых ученых оставил Петербургский университет в связи со студенческими волнениями. В адвокатуре с 1866 года. Выступал в качестве защитника по ряду политических дел.

Оратор огромной эрудиции, энциклопедических знаний. Большой художник, глубокий знаток истории и литературы. Очень требовательный к себе и коллегам по работе.

Спасович всегда свои мысли предварительно тщательно отделывал. В его речах никогда не встретишь напыщенных, трескучих фраз, стиль речи прост, доходчив, логичен. Свои речи он строит всегда в строгом логическом порядке, широко и умело используя богатство русского языка. Большим достоинством речей Спасовича является удачная их планировка, тщательно продуманный анализ собранных по делу доказательств. Будучи большим психологом, он всегда находит правильный тон. Спасович одинаково силен как в делах, где подсудимый отрицал свое участие в преступлении, так и в делах, где квалификация преступлений была сомнительной или совершение преступлений оспаривалось. Одна из его лучших речей — речь по делу об убийстве Нины Андреевской. Эта речь наглядно показывает методы и приемы подготовки защитительной речи, глубокое, по-настоящему научное изучение материалов дела. Эта речь показывает огромную подготовительную работу адвоката перед выступлением в суде. Обращает на себя внимание та часть выступления В. Д. Спасовича, где он полемизирует с медицинскими экспертами. Оратор хорошо вооружен специальными медицинскими познаниями. Для того чтобы на высоком уровне вести ученую полемику с экспертами, он изучил большое количество работ, посвященных специальным вопросам. В этой полемике он чувствует себя достаточно подготовленным для того, чтобы разобраться в огромном количестве доказательственного материала, собранного по делу. Несмотря на то, что в отдельных местах речь страдает длиннотами, она является образцом глубокого и обстоятельного анализа судебных доказательств. Речь эта имеет большой теоретический и практический интерес. Она свидетельствует об исключительно умелом оперировании косвенными доказательствами.

Психологически сильной является речь, произнесенная им в защиту старшего фейерверкера Дементьева, преданного военному суду за неповиновение офицеру. После тщательного разбора всех обстоятельств дела Спасович, обращаясь к судьям, дает сильную психологическую концовку: «Заслуженному фейерверкеру, георгиевскому кавалеру, — говорит он, — . приходится труднее в мирное время перед офицером своей же армии, нежели перед выстрелами, турок. — »

Давая характеристику В. Д. Спасовичу, А. Ф. Кони писал:. «В числе многих и многие годы я восхищался его оригинальным, непокорным словам, которые он вбивал, как гвозди, в точно соответствующие им понятия, любовался его горячими жестами и чудесной архитектурой речи, неотразимая логика которых соперничала с глубокой их психологией и указаниями долгого, основанного на опыте, житейского раздумья».

Современники отмечают, что, начиная речь, Спасович вначале как бы разочаровывал слушателей. Первые фразы он всегда произносил с большим внутренним напряжением. Оратор вначале заикался, слова были непокорны, фразы рождались тяжело, резали слух, но проходили первые минуты, и он овладевал аудиторией, произносил речь уверенно, твердо, убедительно. Замеченные дефекты сглаживались богатством мыслей, которые щедро подаются ярким, образным языком. Отдав адвокатской деятельности 40 лет своей жизни, Спасович сочетал эту работу с литературной и научной деятельностью. Десять томов его сочинений посвящены самым разнообразным отраслям знаний. Тут и исследования, посвященные вопросам права, и литературно-критические и публицистические статьи. Литературные труды В. Д. Спасовича свидетельствуют о большом таланте и многогранности его интересов.

Владимир Данилович Спасович (1829–1907) «КОРОЛЬ РУССКОЙ АДВОКАТУРЫ»

Вскоре Спасовичу пришлось расстаться со службой. Порядки в системе Министерства юстиции времен графа

В. Н. Панина были довольно жесткими. Вследствие какого-то недоразумения в канцелярии, где работал Спасович, пропал один том из уголовного дела.

Так Спасович остался без работы.

Еще при жизни слава Владимира Даниловича Спасовича гремела по всей необъятной России. К его имени всегда присовокуплялись эпитеты: «видный», «известный», «выдающийся» и т. п. Многие юристы, даже имевшие громкие имена, считали себя «благодарными» его учениками. Современники называли Спасовича не иначе как «королем русской адвокатуры». И он действительно, как король, восседал на своем адвокатском троне, а вся администрация, по словам С. А. Андреевского, «министры, сенаторы и прокуроры — поневоле смотрели на него снизу вверх».

Он родился 16 января 1829 года в г. Речице в интеллигентной семье. Сам Спасович о своем происхождении писал: «Я происхожу из смешанного брака, заключенного при условиях еще не требовавших, чтобы все дети были православные, когда один из родителей православного исповедания. Отец мой и мы, сыновья, были православные, сестры мои — римские католички по матери».

Владимир получил образование в минской классической гимназии, где серьезно увлекся художественной литературой. Окончил ее с золотой медалью. В шестнадцатилетнем возрасте поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Здесь он также не замыкался на изучении одних только правовых норм, а с интересом занимался историей, философией и литературой. Из юридических наук предпочтение отдавал государственному праву и даже подготовил диссертацию «Об образовании Швейцарского Союза».

Окончив университет в 1848 году со степенью кандидата прав, Спасович получил, как и было принято в то время, лишь скромную должность в ведомстве Министерства юстиции — канцелярского чиновника в Палате уголовного суда. Но оставаться за канцелярским столом надолго не входило в его планы. Он усиленно готовился к магистерским экзаменам, поскольку не оставлял мысли заняться научной деятельностью. В 1851 году Спасович защитил диссертацию на звание магистра международного права по теме: «О правах нейтрального флага и нейтрального груза». В этой работе ему удалось собрать настолько обширный исторический материал, что этим самым он вызвал даже неодобрительную критику одного анонимного рецензента, назвавшего все приведенные им факты «совершенно бесполезными». В то ж время другие рецензенты признавали, что Спасович обладает редким даром «метко и в нескольких словах охарактеризовать событие», что в его монографии нет противоречий и неточностей.

Вскоре Спасовичу пришлось расстаться со службой. Порядки в системе Министерства юстиции времен графа В. Н. Панина были довольно жесткими. Вследствие какого-то недоразумения в канцелярии, где работал Спасович, пропал один том из уголовного дела. Молодому юристу грозила уголовная ответственность, но все закончилось лишь увольнением «провинившегося» канцеляриста. Так Спасович остался без работы.

Владимир Данилович не пал духом и довольно скоро нашел применение своим знаниям — он начинает читать лекции по гражданскому праву в Санкт-Петербургском университете. В 1857 году по рекомендации К. Д. Кавелина Спасович возглавил в качестве профессора кафедру уголовного права. Следует заметить, что известный юрист, историк и публицист, профессор Московского и Санкт-Петербургского университетов, а затем Военно-юридической академии Константин Дмитриевич Кавелин оказал сильное влияние на формирование мировоззрения молодого Спасовича. По собственному признанию последнего, он ввел его «в круг русской жизни и русского писательства, в область русских идеалов и интересов» и «первым заставил его полюбить Россию». Преподавательскую деятельность Спасович прервал летом 1861 года, когда в знак протеста против расправы над студентами вместе с некоторыми другими юристами покинул университет.

В начале 1863 года Спасович защитил докторскую диссертацию и в том же году, на основании читанных им лекций, опубликовал «Учебник уголовного права». В нем Спасович подробно и обстоятельно излагал правовые учения, начиная с древности, рассматривал различные правовые теории, критиковал «Уложение о наказаниях уголовных и исполнительных» и особенно яростно выступал против излишней суровости уголовного закона.

Прогрессивной юридической общественностью учебник был воспринят с удовлетворением. А. Ф. Кони позднее писал: «Книга Спасовича… представила собою светлое и отрадное явление… Рядом с подробным и ярким изложением теорий наказания в этой книге были талантливые страницы, посвященные общим положениям уголовного права, истории и практическому осуществлению наказаний, полные настойчивого призыва к справедливости, слагающейся из применения начал общежительности и свободного самоопределения воли, и к отказу от тех карательных мер, которые „бесчеловечны, потому что не необходимы“ — учебник Спасовича является замечательной работой, в которой из-под облика старого юриста и осторожного, с несколько консервативным направлением, политика, желающего взаимодействия между общественным строем и почерпнутым из потребностей жизни уголовным законом, сквозит художник-гуманист».

Учебник этот заинтересовал и правительственные круги, но несколько в ином плане. В нем была усмотрена «неблагонадежность» автора. Дело приняло настолько серьезный оборот, что по указанию императора создали специальную комиссию во главе которой был поставлен председатель Государственного совета и Комитета министров князь П. П. Гагарин. Столь высокая комиссия, тщательно проштудировав учебник, нашла в нем 36 мест, в которых якобы содержались «враждебные мысли». Вывод комиссии был кратким и нелицеприятным. Предлагалось изъять учебник из числа учебных руководств, а самого автора отстранить от преподавания, что и было тут же исполнено. Спасович опять остался без работы…

В 1864 году Владимир Данилович покинул столицу и перебрался в Казань, где в местном университете предпринял попытку занять вакантное место по кафедре уголовного права. Но его кандидатура была отклонена. Тогда Спасович вынужден был оставить мысли о продолжении научной работы в университете и занялся журналистикой. Он писал статьи, критические разборы.

17 апреля 1866 году в Санкт-Петербурге в торжественной обстановке открылись новые судебные установления. Спасович вошел в число 27 первых присяжных поверенных, которые были утверждены в этот же день. С этих пор он неизменно назывался «адвокатом первого призыва». Вся его последующая жизнь была тесно связана именно с адвокатурой, хотя он никогда не замыкался в ее тесных рамках. Ему пришлось три раза быть председателем Совета присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты (1873–1874, 1883–1885 и 1886–1889 годы). А был случай, когда и в отношении самого Спасовича Совет присяжных поверенных возбудил дисциплинарное преследование, за то, что он обратился со «всеподданнейшим прошением» об отмене решения гражданского кассационного департамента Правительствующего сената. Совет нашел, что просьба присяжного поверенного, обязанного «охранять достоинство суда и неприкосновенность окончательного судебного решения», является «крайне предосудительной».

Благодаря своим основательным знаниям в различных областях права, особенно в уголовном, природному таланту, Владимир Данилович быстро приобрел славу выдающегося защитника. Но современники все же отмечали, что этот известный судебный оратор не вполне владел техникой речи. А начало его выступления даже плохо воспринималось, так как он с трудом искал подходящие слова или выражения. И тем не менее, все его речи были превосходны и неповторимы, а огромную их силу испытали на себе многие оппоненты. Недостаток формы его речи с избытком восполнялся обаянием личности оратора, его эрудицией, неотразимой логикой, продуманной аргументацией. По этому поводу А. Ф. Кони писал: «Как часто приходилось представлять себе кого-либо, пришедшего в первый раз послушать в суде знаменитого Спасовича и сначала удивленно вопрошающего себя: „Как? Неужели это Спасович? Не может быть…“, говорящего затем, через несколько минут: „А ведь, пожалуй, это он…“ — и восклицающего, наконец, с восторгом: „Да, это он! Он и никто другой!“».

Владимир Данилович всегда тщательно готовился ко всем процессам. Он не был импровизатором ни на лекциях, ни на судебной трибуне. Он учил: «Имейте в виду, что говорить на суде не подготовившись, экспромтом, очень трудно. Скажу вам про себя: когда я оставил кафедру и выступил в качестве защитника, в первое время я так терялся, что принужден был писать речи и читать их на суде, только продолжительная практика научила меня говорить речь без помощи тетрадок». Современники вспоминали, что Спасович по некоторым делам «выучивал наизусть свои речи». Этим иногда пользовались его противники на суде. Они иногда ограничивали свое обвинение общими словами, а после того как Спасович произнесет речь, выдвигали, что называется, «тяжелую артиллерию» в возражении. Ответные реплики Спасовича бывали уже слабее.

Спасович называл адвокатов художниками, имеющими «артистическую струнку». Он считал, что в своей речи адвокат должен «излагать отвлеченное удобопонятно, сложное — просто, играть словами на сердцах точно пальцами на клавишах». В 1873 году, когда еще не началось основательное «коверкание» Судебных уставов, а права адвокатов еще не были основательно урезаны, Спасович говорил: «Мы до известной степени рыцари слова живого, свободного, более свободного ныне, чем в печати; слова, которого не угомонят самые рьяные свирепые председатели, потому что пока председатель обдумает вас остановить, уже слово ускакало за три версты вперед и его не вернуть».

Спасович выступал во многих политических процессах (их было более десяти): «нечаевцев», «50-ти», «193-х», «20-ти», «17-ти» и других. По своей репутации Спасович в годы проведения этих процессов был, можно сказать, самой влиятельной фигурой. Власти с опаской следили за его выступлениями, которые приобретали большое общественное значение. В судах всегда присутствовали агенты Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которые доносили своему шефу, какие «козни» задумал Спасович, чтобы «подкопаться» под сильных мира сего. Всю мощь его влияния по достоинству оценивали даже недруги. В дни процесса «нечаевцев» агент доносил начальнику Третьего отделения: «Спасович принадлежит к числу замечательно даровитых ораторов и к тому же обладает громадными юридическими познаниями. Без преувеличения можно сказать, что в одном Спасовиче больше ума и научных сведений, чем во всем составе суда и прокуратуры».

Владимир Данилович был последовательным либералом, он осуждал правительственные репрессии, реакционную идеологию некоторых членов правительства, симпатизировал подсудимым революционерам, не разделяя, однако, их взгляды.

Спасович произнес немало блестящих защитительных речей по уголовным делам.

В августе 1869 года он выступил в Санкт-Петербургской судебной палате по делу издателя П. В. Щапова, выпустившего книгу Луи Блана «Письма из Англии». Петербургский цензурный комитет усмотрел в ней «места, крайне вредные по своему направлению и противные существующим узаконениям по дела печати и общим уголовным законам». В результате продуманной позиции защитника, Щапов был оправдан, а запрет наложенный на изданную им книгу снят.

В январе 1871 года вместе с такими корифеями адвокатуры, как Ф. Н. Плевако и А. И. Урусов он принял участие в заседании Рязанского окружного суда по так называемому делу Дмитриевой и Кострубо-Карицкого, которые вместе с некоторыми другими лицами обвинялись в краже процентных денег и в употреблении средств для изгнания плода. В этом процессе Спасович защищал врача, статского советника А. Ф. Дюзинга, якобы способствовавший прерыванию беременности у Дмитриевой, и добился его полного оправдания.

В декабре 1872 года Владимир Данилович выступил в Санкт- Петербургском окружном суде по «громкому» делу Е. Емельянова, обвинявшемуся в убийстве (утоплении) своей жены Лукерьи. Подсудимый виновным себя не признавал. На этом процессе ему противостоял молодой, набиравший силу прокурор А. Ф. Кони. Спасович настаивал на том, что Лукерья покончила жизнь самоубийством. После окончания судебного следствия, как вспоминал А. Ф. Кони, Спасович сказал ему: «Вы, конечно, откажетесь от обвинения: дело не дает нам никаких красок — и мы могли бы еще сегодня собраться у меня на юридическую беседу». На это Кони ответил: «Нет, краски есть: они на палитре самой жизни и в роковом стечении на одной узкой тропинке подсудимого, его жены и его любовницы».

В этом поединке победителем вышел А. Ф. Кони, который произнес одну из самых блестящих своих обвинительных речей. В своем выступлении Спасович был тоже красноречив, остроумен, находчив. Он даже назвал речь Анатолия Федоровича Кони «романом, рассказанном прокурором». Однако присяжные заседатели оказались на стороне обвинителя и приговорили подсудимого к каторжным работам сроком на восемь лет. По воспоминаниям А. Ф. Кони, Спасович нисколько не обиделся на прокурора за свое поражение и даже подвез его домой, беседуя о предстоявшем на другой день заседании Юридического общества.

Но уже вскоре Спасович взял у А. Ф. Кони своеобразный реванш. В марте 1873 года в том же Санкт-Петербургском окружном суде слушалось дело об убийстве коллежского асессора Чихачева, совершенном неким штабс-капитаном Непениным в соучастии с женой. Основного подсудимого защищал В. Д. Спасович, а присяжный поверенный В. Н. Герард выступал в защиту жены Непенина. Обвинителем был прокурор А. Ф. Кони. Владимиру Даниловичу удалось доказать, что Непенин нанес смертельные раны потерпевшему в запальчивости и раздражении, но без умысла на убийство. С этим мнением согласились присяжные заседатели. Жена Непенина вообще была оправдана.

В ноябре 1875 года в Санкт-Петербургском окружном суде с участием присяжных заседателей рассматривалось необычное дело. На скамье подсудимых оказался банкир С. Л. Кронеберг, который обвинялся в том, что подвергал свою семилетнюю дочь Марию истязаниям: бил до синяков, продолжительно сек розгами. Хотя дело это и казалось незначительным, но оно привлекло к себе всеобщее внимание прежде всего тем, что «благодаря участию в возникшей полемике самых выдающихся писателей, резюмированы были и кристаллизованы все притязания к адвокатуре».

Спасович в этом деле защищал подсудимого не по соглашению с ним, а по назначению суда. В этом трудном деле Спасович доказывал присяжным заседателям, что со стороны подсудимого не было истязания, как уголовно-наказуемого деяния, а была лишь ненормальная система воспитания физическим воздействием. Он сказал: «Я, господа присяжные заседатели, не сторонник розги, и вполне понимаю, что может быть проведена система воспитания, из которой розга будет исключена, тем не менее я так же мало ожидаю совершенного и безусловного искоренения телесного наказания, как мало ожидаю, чтоб перестали суды действовать за прекращением уголовных преступлений и нарушений той правды, которая должна существовать как дома в семье, так и в государстве. В нормальном порядке вещей употребляются нормальные меры. В настоящем случае была употреблена мера, несомненно, ненормальная; но если вы вникните в обстоятельства, вызвавшие эту меру, если вы примете в соображение натуру дитяти, темперамент отца, те цели, которые им руководили при наказании, то вы многое в этом случае поймете, а раз вы поймете — вы оправдаете, потому что глубокое понимание дела непременно ведет к тому, что весьма многое объяснится и покажется естественным, не требующим уголовного противодействия».

Спасовичу порядком досталось от общественности за то, что в своей речи он обвинял семилетнюю девочку в воровстве, когда она без спроса взяла несколько ягод чернослива. Он говорил: «Я не знаю, господа, можно ли равнодушно относиться к таким поступкам дочери? Говорят: „За что же? Разве можно так строго взыскивать за несколько штук чернослива?“ Я полагаю, что от чернослива до сахара, от сахара до денег, от денег до банковских билетов путь прямой, открытая дорога».

Присяжные заседатели оправдали Кронеберга.

Дело Кронеберга привлекло внимание таких корифеев русской литературы, как Ф. М. Достоевский и М. Е. Салтыков-Щедрин.

М. Ф. Достоевский поместил об этом деле большой очерк в своем «Дневнике писателя» за февраль 1876 года. В нем сразу же оговорился, что он не юрист, но, по его мнению, тут «столько оказалось фальши со всех сторон, что она и не юристу очевидна». Когда писатель узнал из газет об оправдании подсудимого, то, по собственному признанию, «был в негодовании на суд, на присяжных, на адвоката». Но спустя три недели, когда страсти немого улеглись, выслушав несколько «веских посторонних суждений», он переменил свое мнение, и теперь уже считал, что судьи, оправдав подсудимого отца, не сослав его, правильно сделали, так как не разрушили семью. По его мнению, адвокат Спасович, которого он назвал «талантливым и честным человеком», в этом процессе был поставлен «в фальшивое и нелепое положение» уже самой «фальшью первоначальной постановки» дела. Затем Ф. М. Достоевский подробно разобрал всю речь Спасовича по этому делу. Он писал: «Уже с первых слов речи вы чувствуете, что имеете дело с талантом из ряда вон, с силой. Г-н Спасович сразу раскрывается весь, и сам же первый указывает присяжным слабую сторону предпринятой им защиты, обнаруживает свое самое слабое место, то, чего он больше всего боится… Очень ловко. Искренность необыкновенная… Таким приемом г-н Спасович сразу разбивает лед недоверчивости и хоть одной капелькой, а уж профильтровывается ваше сердце».

Писатель замечает, как Спасович в своей речи несколько подменяет понятия, в частности, говорит только о розге, а не о пучке розог, хотя они и находились в суде в качестве вещественных доказательств и были более похожи на «шпицрутены», как он фактически «уничтожает» самого главного свидетеля обвинения, некую Аграфену Титову, которая по словам писателя была «наиболее симпатичным лицом» во всем деле и т. п.

В конце своей речи Спасович, например, произнес: «В заключение я позволю себе сказать, что, по моему мнению, все обвинение Кронеберга поставлено совершенно неправильно, т. е. так, что вопросов, которые вам будут предложены, совсем решать нельзя».

По этому поводу Ф. М. Достоевский пишет: «Вот это умно; в этом вся суть дела, и от этого вся фальшь дела». И в самом конце: «Но я все-таки восклицаю невольно: да, блестящее установление адвокатура, но почему-то и грустное».

Писатель М.Е.Салтыков-Щедрин, со своей стороны, иронизируя над защитой Спасовича и рассматривая ее как аморальную писал: «Всего естественнее было бы обратиться к г. Спасовичу с вопросом: если вы не одобряете ни пощечин ни розог, то зачем же ввязываться в такое дело, которое сплошь состоит из пощечин и розог».

Следует заметить, что профессор уголовного права Ярославского Демидовского лицея М. П. Чубинский считал, что нападки на Спасовича со стороны маститых писателей «не вполне безосновательны».

Такую неоднозначную оценку получило это «громкое» дело.

Среди своих коллег Владимир Данилович пользовался неизменным авторитетом. По мнению современников, в конце XIX века Спасович был самой влиятельной фигурой в судебном мире.

В. Д. Спасович оставил богатейшее литературное наследие. Его труды в области международного права получили европейское признание. Много и плодотворно он работал в области уголовного, гражданского, авторского, семейного права. Он явился одним из членов-учредителей Санкт-Петербургского Юридического общества, с которым затем была тесно связана вся его научная деятельность. Он прочитал в различных отделениях общества почти 20 докладов, из них половину — по вопросам уголовного права и процесса. Не случайно А. Ф. Кони называл Спасовича «живым пульсом, бившимся одновременно во всех артериях» общества. В марте 1877 года он был избран председателем уголовного отделения этого общества и оставался в этом качестве пять лет, неоднократно был членом совета и помощником председателя общества, входил в состав редакционных комитетов уголовного и административного отделений. В ноябре 1899 года маститый адвокат стал почетным членом Юридического общества.

Спасович написал немало и чисто публицистических работ, которые постоянно публиковались в «Вестнике Европы». Его литературоведческие труды посвящены творчеству Шекспира, Пушкина, Лермонтова, Байрона и многих других писателей и поэтов.

В 1889–1902 годах вышло в свет десятитомное собрание сочинений этого маститого адвоката и писателя. В первых четырех томах были помещены литературные очерки и портреты, статьи диссертации и лекции, полемика и критика; в пятом — седьмом — судебные речи; в восьмом и девятом — последние работы 90-х годов; в десятом — политика, история, критика. В 1908 году (посмертно) были опубликованы речи Спасовича по политическим делам.

В 1891 году великий русский художник И. Е. Репин написал великолепный портрет знаменитого адвоката. Репин увековечил привычную позу Спасовича и характерный жест правой руки с раскрытою ладонью и подвижными пальцами. По словам С. А. Андреевского именно так он «держался перед судьями, когда убеждал, просил, доказывал». А историк В. О. Ключевский выразился очень кратко: «Портрет Спасовича — не портрет, а биография».

Выступление В.Д. Спасовича по делу об оскорблении офицера

Репин И.Е. Портрет В.Д. Спасовича. Санкт-Петербург, 1891.

Дементьев обвинялся в отказе исполнить приказание поручика Дагаева и в оскорблении последнего. Данное дело рассматривалось Санкт-Петербургским военно-окружным судом. По правилам военного судопроизводства ввиду соображений высшего порядка поручик Дагаев в суд приглашен не был. Адвокатом подсудимого выступал В.Д. Спасович.

В деле Дементьева В.Д. Спасович показал себя не только как блестящий адвокат, но и как выдающийся ученый. Обратившись к присяжным заседателям, он начал свой рассказ с первого шага событий, которые, логически развиваясь, привели к известному результату. «Следует начать сначала с Даниловой и ее собаки», – заявил защитник.

В доме на ул. Малой Дворянской есть большой дом, бельэтаж которого занимает Данилова и другие жильцы, а в мезонине живет солдат Дементьев с женой и дочерью. У Даниловой есть большая и злая собака. И вот эта собака напала на малолетнюю дочь Дементьева, когда та спускалась с лестницы. Девочка испугалась, закусила губу в кровь и с криком бросилась бежать. «На крик дочери отец выбежал в чем был, в рубашке, в панталонах, в сапогах, не было только сюртука, – уточняет адвокат подсудимого. – Он простой человек, он нижний чин, ему часто случалось ходить таким образом и на дворе, и в лавочку. А тут рассуждать некогда, собака могла быть бешеная».

Под лай оттаскиваемой псины Дементьев заходит в переднюю к Даниловой и заявляет: «Как вам не стыдно держать такую собаку». Хозяйка посчитала визит к ней без сюртука и с палкой не соответствующим правилам приличия и оскорбилась. Она также утверждала, что Дементьев ударил собаку, на что подсудимый возражал, что та сама на него набросилась.

По факту нападения собаки Данилова была вызвана к мировому судье, что еще больше ее оскорбило.

Все эти соображения женщина передала поручику Дагаеву, когда он с тещей, женой и служанкой пришел к ней в гости. «По всей вероятности, тут явились внушения такого рода: «Ведь это солдат, ведь вы офицер, покажите, что вы офицер, проявите свою власть, призовите, распеките солдата, ему нужно дать острастку», – предполагает В.Д. Спасович. В тот же час Дагаев приказал вызвать к себе Дементьева.

«Всякий офицер может требовать от нижнего чина почтения не только для себя, но и для своего семейства, когда солдат знает, что это семейство офицера, и образом своих действий относительно этого семейства сознательно оскорбляет офицера. Но Дементьев даже не знал о существовании Даниловой до пятого апреля; что в семье были офицеры, он узнал только седьмого числа, когда его стали звать к офицеру. При таких обстоятельствах заявлять превосходство своего офицерского звания над человеком, который связан по рукам и по ногам военной дисциплиной, звать его по этому частному делу в квартиру Даниловой было действием совершенно неправильным», – отмечает адвокат подсудимого.

Дементьев к поручику не пошел, за что его и обвинили в неисполнении приказания начальника. Но В.Д. Спасович не согласен с таким толкованием закона: «Применить эту статью к человеку в положении Дементьева на взгляд защиты чрезвычайно трудно. Было ли здесь приказание начальника? Нет, потому что Дагаев не командовал в той команде, в которой состоял подсудимый. В законе есть целый ряд преступлений: неповиновение, неисполнение требований и т.п. Кто бы ни был нижний чин и кто бы ни был офицер, если нижний чин оскорбил его, то он наказывается как оскорбивший начальника. Но статья, по которой обвиняется Дементьев, говорит только о неповиновении начальнику, о неисполнении приказания подчиненным. Давать ей более широкое толкование значило бы ставить всех солдат в такую страшную зависимость от всех офицеров, которая едва ли согласна с требованиями дисциплины. Затем само слово «приказание» очень неопределенно в законе. При сравнении этой статьи с подобными же статьями в других законодательствах оказывается, что в прусском, например, употреблен термин «служебное приказание», и это весьма понятно. Точно так же и у нас нельзя понимать это слово в неограниченном смысле, подразумевать под ним всякое приказание. В самом законе есть постановление, что если нижний чин совершит по требованию начальника деяние явно преступное, то он все-таки отвечает. Следовательно, из общего понятия о приказании исключаются приказания явно преступные. То же самое можно сказать и о приказаниях явно безнравственных, как если бы, например, офицер приказал солдату привести к себе его жену или дочь. Вообще законность или незаконность приказания имеют гораздо более значения, чем предполагает представитель обвинительной власти. По прусскому кодексу, который считается лучшим, нижний чин, получивший незаконное приказание, может сделать представление начальнику, он должен исполнить приказание, но имеет право жаловаться, и во всяком случае эта незаконность приказания значительно ослабляет и смягчает его вину. Поэтому никак нельзя подводить действие Дементьева, то, что он не отправился в квартиру Даниловой, под неповиновение. Если же суд, вопреки доводам защиты, признает подсудимого виновным в неповиновении, то он должен будет в весьма значительной степени смягчить размер ответственности Дементьева, потому что приказание было незаконное, и если бы оно было исполнено, бог знает, в каком положении был бы теперь подсудимый».

Дементьев боялся столкновения с офицером и потому не пошел к нему. На это Дагаев разозлился и в течение трех часов посылал к солдату сначала кухарку, затем двух городовых, наконец, дворника, принесшего ответ: «Если офицеру угодно выйти, то я готов с ним объясниться». Потерпевший оскорбился таким поведением и решил жаловаться начальнику, а для его установления послал дворника за домовой книгой. После этого поручик находился на улице, по мнению защиты, для того, чтобы подкараулить солдата.

Когда Дементьев за чем-то вышел из дома, военные встретились. «Увидев офицера, Дементьев делает ему под козырек; при этом движении, так как шинель его была в накидку, Дагаев не мог не увидеть нашивок, которые находятся у него на рукаве и которые должны бы были установить некоторое отличие между Дементьевым и простым, нижним чином; он не мог не увидеть георгиевского креста, который так уважается всеми военными людьми. Но Дагаев говорит, что орденов не было. Откуда же взялись ордена, лежавшие на земле, которые видели в первую минуту схватки два свидетеля: мальчик Лопатин и Круглов? Не могли же они быть подброшены до события, когда неизвестно было, чем оно разрешится; не могли они быть подброшены и после, потому что в то время, когда катастрофа еще не была окончена, в коридор вошли люди и видели эти ордена лежащими», – рассуждает адвокат.

Между военными происходит неприятный разговор. Тут В.Д. Спасович обращает внимание суда на показания свидетеля, мальчика Лопатина, из которых следует, что офицеру не было нанесено оскорбление. Другие уважаемые люди тоже на стороне подсудимого. Генерал Осипов сказал о Дементьеве, что «он характера тихого, смирного». По отзыву генерала Платова, солдат «строго исполняет свои служебные обязанности». Как показывает генерал Фрид, «это такой человек, в котором военная дисциплина въелась до мозга костей».

Вторая часть событий – обнажение поручиком сабли. Этот эпизод происходил уже в доме Даниловой, куда бежал солдат. «Первая рана, которую Дементьев получил еще на лестнице, была рана на правом глазу, пересекающая верхнее веко правого глаза, идущая через висок и теряющаяся в волосах. Если допустить, что эта рана была нанесена в то время, когда офицер с солдатом стояли лицом к лицу, то, значит, офицер держал свою правую руку наискосок, так что конец шпаги задел сначала веко правого глаза и, разрезав кожу, прошел через висок. Другая рана – на макушке головы, следующая к левому уху; это опять рана, которая должна была быть нанесена наискосок от половины головы и затем скользнула по голове. Затем есть две ссадины на внутренней поверхности левого предплечья у конца локтевой кости. По этим ссадинам можно заключить, что Дементьев защищал себя локтем, а не руками, как показывали свидетели. Вот порядок ран по рассказам свидетелей и даже по рассказу самого Дагаева», – повествует адвокат.

Далее, по словам потерпевшего, он «хотел нанести, а может быть и нанес удар солдату, когда тот вцепился в погоны и оторвал их». В.Д. Спасович рассуждает так: «Если принять в соображение показание мальчика, который видел, как Дагаев сталкивал солдата с лестницы, то легко представить, что офицер сначала сбросил шинель и левой рукой схватился за ус, а правой нанес удар, после чего, по его словам, солдат вцепился в его погоны. Можно ли допустить нечто подобное со стороны Дементьева? Такой сильный удар по глазу, рассекающий веко, удар, от которого не могло не заболеть яблоко глаза, должен был на 30, на 40 секунд совершенно лишить человека способности относиться сознательно к тому, что происходит вокруг него; у него движения могли быть только рефлекторные. Следовательно, есть основание допустить у Дементьева после полученного им удара такое бессознательное состояние, при котором ему не может быть вменено в вину, что бы он ни сделал», – подытожил защитник подсудимого.

При этом В.Д. Спасович не исключает и иного сценария развития событий: «Но если даже допустить, что он не лишился сознания, защита не понимает, почему прокурор отрицает, что было состояние необходимой обороны. При всей строгости воинского устава, ограничивающего необходимую оборону, он все-таки допускает ее в отношении начальника, если действия этого начальника угрожают подчиненному явной опасностью. А тут разве не было явной опасности? Ведь смертью могло угрожать нападение на человека безоружного, которому наносят удары в голову, а бежать некуда. Он хотел бежать к себе в квартиру, но его стащили вниз, мало того, оторвали ус. Опасность была неминуемая, неотвратимая».

И все же защита уверена, что не Дементьев сорвал погоны с офицера. «В каком бы положении человек ни был, у него не может быть двух идей в одно и то же время. Очевидно, что в ту минуту, когда Дементьеву нанесли удар по глазу, в нем прежде всего должно было заговорить чувство самосохранения и не было места другим размышлениям. Между тем предполагают, что в ту минуту, как Дементьев получил удар, за которым грозили последовать другие, он совершил в уме следующий ряд силлогизмов: «Офицер меня обидел, надо отомстить офицеру. Как ему отомстить почувствительнее? Что у полка знамя, то у офицера эполет, погоны – символ чести. Сорвать погоны – самое чувствительное оскорбление; дай-ка я сорву с него погоны, а потом подумаю, как спастись, если до того времени меня не зарубит мой противник, который может искрошить меня, как кочан капусты», – высказал свою точку зрения В.Д. Спасович.

После произошедшего, когда поручик ушел, Дементьеву подали сорванный погон, который он взял и отнес начальству. «Первым делом, когда ему подсовывали этот погон, было бы отбросить его, чтобы не установить никакой связи между собой и этим погоном. Он же, напротив, берет его самым наивным образом и заявляет, что вот по этому погону можно узнать офицера, и в участке только узнает, что его обвиняют в срывании погонов». Данный факт, по мнению защиты, также свидетельствует о невиновности подсудимого.

Но спрашивается, кто же сорвал эти погоны? «Дагаев мог сорвать один погон, когда сбрасывал шинель, другой после и забыть об этом. Против этого приводят то, что он сейчас же заявил о срывании погона. Но в том-то и дело, что первый человек, которого он увидел после этого события, была Данилова, и ей он ничего об этом не сказал. Он заявил о срывании у него погонов в первый раз в участке, через четверть часа или двадцать минут после того, как виделся с Даниловой. Этого времени было совершенно достаточно, чтобы пораздумать, сообразить; не зная, как он потерял погоны, он мог прийти к заключению, что, вероятно, их сорвал солдат и занес об этом обстоятельстве в протокол, видя в нем средство защиты себя. Самое показание Дагаева подтверждает мысль, что он мог сорвать погоны с себя и не заметить этого», – выдвинул свою версию произошедшего адвокат.

В заключительной речи защита просит оправдать Дементьева по причине его невиновности. «Дисциплина нарушается одинаково, когда подчиненные бунтуют и волнуются, и совершенно в равной степени, когда начальник совершает то, что ему не подобает, когда человеку заслуженному приходится труднее в мирное время перед офицером своей же армии, нежели под выстрелами турок, когда георгиевскому кавалеру, который изъят по закону от телесного наказания, наносят оскорбление по лицу, отрывают ус, когда лицо его покрывается бесславными рубцами. Я вас прошу о правосудии», – выступил В.Д. Спасович.

Дементьев был признан невиновным в приписываемых ему деяниях вследствие их недоказанности.

Материалы по теме:

Выступление Ф.Н. Плевако по делу Грузинского
Федор Никифорович Плевако – один из крупнейших дореволюционных русских юристов, адвокат, судебный оратор, действительный статский советник.